А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Монументы Марса (сборник)" (страница 96)

   Опасаясь, что его не поймут, а не поняв, захотят помешать, Ползунков проводил основной эксперимент, не поставив в известность министра и своих коллег. Он отлично использовал нашу страсть к засекречиванию всего, вплоть до имени покойной тещи командующего военным округом, и ввел в курс дела, и то не полностью, лишь экипаж своего вертолета и Людмилу.
   Вертолетчики подготовили машину и взяли в штабе карты нужного района к северу от Воркуты. Людмила раздобыла на бабушкиной даче – месте их недолгих и неуютных встреч – потрепанный дедушкин ватник, штаны, в которых тот копал картошку, и ветхие сапоги. У мамы, ничего не объясняя, Матвей Сергеевич реквизировал треух, которым раньше натирали пол.
   Именно в таком виде Матвей Сергеевич вышел из дома на рассвете 5 ноября и уверенно прошел к ожидавшей у подъезда машине. Охранник хотел было обезвредить бродягу приемом самбо, но вовремя узнал генерал-лейтенанта.
   Вертолет Ползункова был комбинированной машиной, могущей превращаться в ракету и достигать скорости в две тысячи километров в час. Поднявшись на борт и поздоровавшись с изумленными пилотами, Ползунков отметил на полетной карте точку, в которой вертолет должен опуститься ровно через два часа.
   Вертолет снизился посреди обширной старой вырубки на берегу Малого Воронца. Сыпал редкий снег, и ветер был ледяным. Ватник совсем не грел. Ассистенты и охранники вытащили на берег мобильную модификацию машины времени, схожую с будкой телефона-автомата, и подключили ее к блоку питания. Несусветно одетый директор института вошел в будку и на глазах у всех растворился в воздухе. В его распоряжении было десять минут – через десять минут сеанс связи кончался, и исполнитель рисковал остаться в прошлом навечно.
   Но ни один из помощников и наблюдателей, собравшихся у вертолета, не знал, куда и с какой целью полетел Ползунков.
   Они ждали начальника, приготовив термос с горячим чаем.
   Стояла глубокая осень. Ночью ударил крепкий мороз, а сейчас, к десяти утра, хоть и потеплело, но все еще было градусов семь-восемь ниже нуля.
   Будучи внимательным читателем Ларина, Матвей Сергеевич отлично знал обстоятельства, давшие повод к появлению на свет рассказа «Случай на Воронце».
   Он знал, что вечером 4 ноября 1947 года садист начальник лагеря приказал троим заключенным отнести за двадцать километров плакаты и лозунги к тридцатой годовщине Октября, потому что на восьмой шахте требовался праздничный агитматериал. Шли они без конвоя, деваться было некуда – единственная дорога вела к шахте. Из рассказа было известно, что дошел до поста один Леонид Ларин, который очень любил одну молодую красивую женщину, ставшую потом его женой, и он не мог нанести ей, поседевшей в том мире, еще один непереносимый удар. И он шел к тому посту, как будто шел к ней. Его спутники с полпути повернули назад и замерзли. Такая вот случилась простая история.
   Искушенному читателю несложно теперь понять ход рассуждений Ползункова.
   Чем долее он ходил на выступления Ларина, тем более проникался сочувствием и жалостью к нему, тем тяжелее ему было сознавать масштабы двадцатилетней казни, которой подвергся незаслуженно и жестоко этот умнейший и талантливый человек, подобно миллионам других таких же людей. И возможно, не случись встречи с Лариным, Матвей Сергеевич изобретал бы свою машину на год или два дольше – именно подсознательная вначале и вполне осознанная с ходом времени надежда каким-то образом помочь Ларину заставила Ползункова торопиться. Вначале он предполагал, что сможет как-то помочь Ларину бежать или, скажем, подменить того в лагере, спасая незаурядный талант… Было много планов, но невозможность изменения прошлого заставила от них отказаться.
   Матвей Сергеевич знал уже, что не сможет увести с собой Ларина, что не сможет даже дать ему теплые сапоги или полушубок – отнимут и еще накажут! Он не может сделать ничего! Ничего ли?
   Матвей Сергеевич давно уже догадался, что он сделает.
   …Леонид Ларин тупо считал шаги, зная, что умрет в этой тайге, потому что сил не осталось, мороз не утихал, пальцы рук и ног были отморожены, но тяжелый рулон плакатов и лозунгов выбросить было нельзя – на них многократно были написаны самые дорогие слова: «Сталин» и «Партия»… Ларин шел и считал шаги, сбивался и снова считал…
   И в этот момент он услышал голос:
   – Простите, Леонид Борисович.
   Ларин решил, что у него снова начинается бред – бред начинался раньше, может, час, может, два назад, казалось, что наступило лето и можно остановиться, прилечь отдохнуть и сладко заснуть…
   – Леонид Борисович, – сказал человек, похожий на зэка, но не зэк.
   Наметанный за долгие жестокие годы глаз Ларина сразу разгадал в нем ряженого человека, лишенного страха – страха замерзнуть, страха попасться охране, страха подохнуть от голода… Встреченный в лесу человек не был голодным, он никогда не был голодным, он не представлял себе, что такое голод, и хоть он был худ и костляв – это была иная худоба и иная костлявость. Сколько можно встретить по лагерям умирающих от голода, но вовсе не худых, а распухших сизощеких доходяг… И главное – он был чисто выбрит.
   – Леонид Борисович? – неуверенно повторил встреченный человек.
   И тогда Ларин понял, что ему предстало видение, разновидность бреда, ибо здесь не может быть никого, знающего отчество Ларина.
   И все же Ларин остановился. И сразу сбился со спасительного счета шагов.
   – Простите, что я остановил вас, – сказал Матвей Сергеевич, – но мне нужно сообщить вам нечто очень важное.
   – Вы мне кажетесь? – спросил Ларин.
   – Ничего подобного! У вас все будет в порядке! У вас все будет в порядке! Я не могу долго оставаться с вами. – Глаза доходяги радостно сияли. – Но я должен сказать, что до шахты остался всего километр и через час вы там будете. И даже пальцы у вас останутся целы. Честное слово, я знаю.
   Ларин почувствовал раздражение против этого Луки-утешителя, который сбил его с размеренного шага, могущего спасти в морозной тайге. Какой километр? Неужели еще целый километр? А он так надеялся, что шахта откроется за поворотом.
   – Но я о другом! Я о главном! Вы доживете до освобождения!
   Ларин пошатнулся под грузом тяжелого рулона с плакатами и пошел дальше.
   Человек шел рядом.
   – Я не могу вам помочь, – говорил он быстро, будто робея. – Я скоро должен отсюда уйти, но я вам скажу самое главное…
   Ларин старался вернуться в привычный спасительный ритм – шаг-секунда-шаг-секунда, – он пошел дальше, скользя по обледенелой тропе. Молодой человек говорил быстро и восторженно:
   – Вы выйдете отсюда. Все будет хорошо. Вы женитесь на Лике, вы будете с ней в Париже, слышите – в Париже! Да слушайте меня, я сам видел! Представьте себе – на таможне вас не пускают в Париж. Вы меня слышите? На таможне вас не пускают, а я говорю: это ж Ларин, который написал «Жену президента»! И тогда открываются все ворота! Я не шучу, мне сейчас хочется плакать – сегодня самый трудный день вашей жизни, но ваша жизнь будет долгой и счастливой!
   Ползунков скользил, спешил, дыхание сбивалось, а Ларин считал шаги и думал: ну почему эта сука не поможет нести рулон? Он понимал, что этот человек – фантом, рожденный его умирающим воображением, но сердился на него.
   За поворотом, далеко впереди, он увидел дымок и копер шахты.
   А увидев, забыл о нелепом спутнике.
   Человек остался у поворота и кричал вслед:
   – А я вас сразу узнал! Вы не отчаивайтесь, я даю честное слово!

   Академик Ползунков поднялся на борт вертолета. Следом за ним подняли кабину времени. Он подумал: как странно, прошло больше сорока лет, а мне он показался старым, хотя был моложе меня…
   Матвей Сергеевич откинулся назад.
   Все в вертолете молчали.
   Наконец полковник Минский спросил:
   – Перемещение получилось?
   – Получилось, – ответил директор.
   Он должен был запомнить, думал Матвей Сергеевич. Он не может не запомнить эту встречу. Теперь ему станет легче терпеть лишения. И по мере того, как будут сбываться предсказания незнакомца, он поймет и поверит…
   Вернувшись в Москву и вновь включившись в упорную работу, Матвей Сергеевич был счастлив.
   Он знал, что если ему выпало сделать в жизни хоть одно доброе дело, то он его сделал.
   Он знал, что теперь, пускай с улыбкой, пускай с долей недоверия, Ларин будет вспоминать странного человека на тропе и его предсказания. И пусть не до конца, но все же научится верить в собственное доброе будущее.
   Академик Ползунков был счастлив.

   …После доклада на правительственной комиссии осунувшийся Ползунков пришел на торжественный вечер «Мемориала» в Дом кино. Ларин увидел его еще до начала и обрадовался.
   – Куда вы пропали? – сказал он. – Мне вас не хватает. Я привык к вам.
   – Вы говорили, что мое лицо вам знакомо. Вы так и не вспомнили откуда? – спросил академик.
   – Нет, не вспомнил. А вы?
   – А я вспомнил! – торжественно воскликнул академик.
   – Тогда признавайтесь, не томите, мне скоро на сцену.
   На Ларине был новый костюм и красный галстук. Наверное, из Парижа.
   – Помните ноябрь сорок седьмого года, как вы несли на восьмую шахту плакаты?
   – Конечно, помню, – сказал Ларин и взглянул на часы. – Я же об этом написал рассказ. Двое повернули назад и погибли, а я… а меня вела Лика. – Ларин смущенно улыбнулся. Он не любил громких слов.
   – Помните человека, которого вы там встретили?
   – Где?
   – В тайге, в конце пути, недалеко от шахты?
   – Если там кто и был, я его не заметил – я считал шаги. Это очень помогает.
   – Там был я, – сказал академик. – Я был в ватнике. Я вам рассказал про Париж, про то, как вы будете жить потом… после лагеря.
   Зазвенел звонок. Ларину было пора на сцену. Он сразу потерял интерес к собеседнику.
   – Вы не можете этого забыть! – Академик готов был заплакать.
   – И сколько же вам тогда было лет? – спросил Ларин, делая шаг к сцене. – Два года? Три?
   Он засмеялся, махнул рукой и ушел.

   Морские течения

   С утра на город горохом сыпался ветер. Он скатывался с плоской горы, дергал за серые сентябрьские листья коренастые деревья на бульваре, крутил сор вокруг памятника на вокзальной площади и паровозом мчал по рельсам к тупикам, к матросской слободке. Там стояли приземистые, уверенные в себе дома, сушились на веревках, как белье, таранки и зеленели клочки виноградников, распрямившие спину, когда с них сняли гроздья мелких кислых ягод. До виноградников ветер не доставал. Ему мешали высокие заборы. Из-за этих же заборов на самом берегу было тише. Полоса песка и мелких ракушек была густо населена и обжита. Она была заштрихована черными лодками, измазана пятнами сухих водорослей и всякого домашнего сора. Дома задами выходили прямо на берег.
   Между лодок семенили жирные белые утки. Они подбирали у воды дохлых бычков и прозрачные шарики медузинок. Дальше, направо, берег загибался и начиналась обтрепанная волнами набережная. Там был город. Сезон кончился, и город больше не прихорашивался и не улыбался северянам. На площади, у главного пляжа, проходили соревнования ДОСААФ на вождение автотранспорта, и на танцах били уже только своих. Ветер пахнул молодым вином. Он набирал этот аромат, пока крутил по городу – на горе никто не жил. Вино давили почти в каждом доме слободки. А прямо во дворы, к домам, подъезжали маневровые паровозы и дышали паром, разгоняя злых, сварливых собак.
   Летом в слободку привезли из Москвы фестивальную столовую – громадный брезент, под которым умещались кухня, обнесенная по пояс барьером-прилавком, и несколько десятков голубых столиков. Теперь столовая пустовала, только к часу в нее приходили ребята из слободской школы, которых кормили здесь завтраком, да мы – случайные люди, оказавшиеся здесь в такое неудачное время. Шофер Виктор, жена которого с сыном жила в детском санатории, две девушки из Горловки, которые хотели устроиться здесь на работу или выйти замуж, торговый ревизор Коля, усатый гуцул – инженер из Львова, добывавший кабели на заводе, Лева – человек, который знал много анекдотов и жил в Харькове. Возможно, у него дома были неприятности. Он уверял нас, что у него дома ремонт, а он не любит ремонтов.
   Потом, была Нина – врач из Москвы. У нее неудачно выпал отпуск на октябрь, и ей кто-то сказал, что здесь в октябре бархатный сезон.
   И я. Я приехал из Африки и очень устал. Я знал, что здесь в это время не должно быть много народа. Я хотел, чтобы было тихо и был свежий, прохладный воздух. Больше, пожалуй, у меня требований к месту не было.
   Мы все жили в одноэтажной, сшитой на живую нитку гостинице. Она называлась пансионом. Служащие ее – директор и уборщица Люба – ходили умиротворенные и, казалось, не верили своему счастью. Все лето в гостиницу рвались отдыхающие, номера были переполнены. А теперь большая часть комнат была заперта, а еще через месяц гостиница закрывалась. В ней не было печей, и воздух уходил в щели плохо подогнанных в спешке одинарных рам.
   Не знаю, почему я пишу обо всем этом. Я даже не собираюсь рассказывать больше ни о столовой, ни о гостинице, ни о людях, с которыми встретился здесь. Может, запомнилось все так четко потому, что там было хорошо.
   Постоянный ветер и холодное солнце, черные лодки у моря, и запах вина, и случайность, непостоянство нашей жизни здесь, и обеды в неуютной столовой, и паровозы – все вызывало приятное, щемящее чувство ожидания чего-то, может, письма, может, встречи.
   Мы сидели с врачом Ниной на самом конце причала, к которому пристают рыбачьи катера, и лениво разговаривали. Нина куталась в синий громоздкий плащ, одолженный инженером. Уже начинало темнеть. Мы ждали, когда инженер вернется с завода. Мы купили билеты в кино, а инженер запаздывал.
   – Там, в Африке, море такое же? – спросила Нина.
   – Такое же.
   – И волны такие же?
   – Нет. Волны больше. И нет бычков. И уток.
   – Тебе надоело море?
   – Там надоело. Вернее, не море, не океан, а воздух. Очень устаешь от воздуха.
   – Жарко?
   – И мокро. Воздух мокрый. Даже ветер с океана. И вечером. И ночью.
   – Ты там долго был?
   – Три года.
   – Посмотри, что плывет?
   Среди мелких бестолковых волн прыгало темное пятнышко.
   – Не знаю.
   – Наверное, поплавок сорвало.
   – У них здесь шары.
   – Может, бутылка.
   Это была бутылка.
   – Ну, расскажи что-нибудь про Африку.
   – Нечего рассказывать.
   – Надоело?
   – Нет, в самом деле нечего рассказывать. Там очень обыкновенно.
   – А там есть красивые девушки?
   – Негритянки?
   – Да.
   – Вообще-то есть. Но не совсем то, что ты имеешь в виду.
   – И ты там познакомился с ними?
   – Да нет, особенно не знакомился.
   Это была неправда. Я познакомился с Сузи. Сузи была чертежницей в строительном управлении, в новом секретариате. Я каждый день проходил мимо ее окна. А один раз мы встретились вечером в Стар-отеле. Она была там со знакомым. Но все танцевали «хай лайф», и я тоже танцевал, а когда ты танцуешь «хай лайф», то теряешь через некоторое время партнера и просто идешь по кругу. Поэтому можно сказать, что я танцевал с Сузи. А потом она вышла на веранду, где пили пиво разморенные немецкие туристы. Она стояла у перил, и свет разноцветных лампочек, спрятанных в ветвях мангового дерева, сменялся на ее лице. И она спросила, есть ли у меня машина. Я сказал, что есть. Это была не моя машина, а корреспондента ТАСС, но я ему сказал, что возьму машину, и он сказал, хорошо, потому что не собирался еще уезжать. Я спросил, как же ее знакомый. Сузи сказала, что он и не заметит, что она ушла, и это меня не касается. И мы поехали к океану. Было уже поздно. И не так жарко. Мы шли по щиколотку в теплом песке, и по черному океану бежали белые полосы пены.
   – Наверное, все-таки знакомился, – сказала Нина. – Я бы на твоем месте познакомилась.
   – Тебе хочется, чтобы я возражал.
   – Нет, с тобой нельзя пошутить. Может, пойдем, а то опоздаем. Мы оставили билет в гостинице.
   Когда мы спустились с мостков, почти совсем стемнело, но я сразу увидел, что бутылку прибило к берегу.
   – На что она тебе? – спросила Нина.
   – Так просто.
   – Тогда зачем подбирать? Ты что, думаешь, корабль терпит бедствие?
   – Может быть.
   – Она запечатана?
   Нина заглянула мне через плечо.
   – Смотри, – удивилась она, – в самом деле запечатана. Может, в ней есть записка?
   – Нет, – сказал я, – нет никакой записки.
   – Тогда брось ее. Она грязная!
   Это была не та бутылка, которую я кинул полтора года назад в Гвинейский залив. Даже в темноте я не мог бы ошибиться. Та бутылка была из-под виски. Мы тогда развели костер на песке и случайно нашли кусок вара. И Сузи сказала, что можно отправить бутылку в путешествие и пусть она расскажет о нас кому-нибудь. Мы вылили в стакан остатки виски и написали записку. А потом заткнули бутылку пробкой и залили варом. Бутылка же, которую я поднял с морского песка, была темной и тяжелой, будто из-под шампанского. Горлышко облито сургучом и обросло зеленой шерстью – бутылка давно плавала по волнам.
   – Сколько времени? – спросила Нина, которая потеряла интерес к бутылке.
   – Ты иди вперед, – сказал я. – Я тебя догоню.
   Нина словно ждала такого предложения. Она неуклюже побежала вверх по сыпучему песку.
   В бутылке что-то было, но не разглядишь в сумерках. Следом за Ниной я поднялся к домам и дошел до первого фонаря. Я не знаю, почему я сказал, что там нет записки. Будто заранее знал, что Нине не надо этого знать.
   Я поднял бутылку к свету. Ничего не видно. Я поскреб по стеклу обломком раковины, удаляя мох водорослей.
   Что-то маленькое, как мышь, шевельнулось в бутылке.
   Я не испугался. Я был к этому внутренне готов.
   Потом некто, заточенный в бутылку, зажег фонарик и стал им размахивать, торопя меня.
   И тогда я увидел, как свет фонарика отражается в его красных глазках.
   Даже в маленьком, пугала в нем шустрость, энергия, не утихшая за две тысячи лет, и махонькая пока злоба в глазках.
   Да, подумал я, открою я бутылку, освобожу тебя. И стану всесильным. И стану твоим господином и рабом. И кончится этот негромкий и простой мир приморского городка. И я неизбежно превращусь в игрушку в руках сильных мира сего, которые будут бороться за право владеть джинном и губить людей. Либо стану губить их сам. И милую педантичную Нину, и инженера из Львова…
   Я знал, что в конце улицы есть глубокий колодец.
   Джинн раскачивал бутылку и звонко бился внутри. Он догадался, что я его не освобожу. Мне даже казалось, что его комариный голос проникает сквозь толстое стекло.
   За пятьдесят шагов до колодца мне многократно пришлось одолеть соблазн величия. К счастью, я маленький человек, и я более боялся, чем желал этого величия.
   Я кинул бутылку в колодец, не заглядывая больше в нее.
   Из колодца блеснуло зеленым светом. Громко плеснула вода.
   Стало тихо и спокойно.
   Нина с инженером ждали меня у кинотеатра. В пустом зале, пока не потушили свет, Нина рассказала инженеру, что мы нашли бутылку, в которой была записка.
   – Ну подтверди, подтверди! – требовала она.
   – Была записка, – сказал я.
   – И где же она? – спросил инженер.
   – Я ее съел.
   Мы все засмеялись, и тут начался журнал «Новости дня».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 [96] 97 98 99 100 101 102 103 104

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация