А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Монументы Марса (сборник)" (страница 90)

   Последние сто минут

   Я не выспался. Я спал на балконе, на раскладушке, там было чуть прохладнее, но грохотал гром, всю ночь вспыхивали молнии – будто кто-то входил ко мне, включал ослепительный свет над головой, а потом, не извинившись, уходил, потушив свет и оглушительно хлопнув дверью. И донимали комары, городские, мелкие, беззвучные, озлобленные, что совокупляются в мокрых подвалах и плодят таких же, мелких и подлых.
   Я дремал, просыпался; мне казалось, что я совсем не сплю, хотя я, конечно, сколько-то спал.
   Встал я в семь, начал собираться, формула «возьмите с собой только самое необходимое» вчера не казалась столь невыполнимой. Я принялся складывать самое необходимое на пол в комнате, чтобы потом отобрать из самого необходимого самое-самое необходимое. Процесс этот был длительным и очень печальным, потому что мне все время встречались вещи, которые нельзя было назвать необходимыми, но без которых существование теряло смысл.
   Я стоял над грудой необходимых предметов, когда начал звонить телефон. Это было сразу после восьми.
   – Прости, – сказал Булыгин, не поздоровавшись, – ты сегодня будешь в конторе?
   – Не знаю. А что?
   – У меня гипертонический криз. Не могу выйти на улицу. Но если я сегодня не заплачу за водопровод в дачном кооперативе, меня лишат. У тебя есть полторы сотни?
   – Но я сегодня, наверное, не буду…
   – Постарайся, Сережа. Мне очень нужно. Найдешь Каца и отдашь, полторы сотни, запомнил?
   – Запомнил.
   Я повесил трубку и утешил себя тем, что Булыгин уже позвонил с той же целью еще пятерым сослуживцам.
   Я вернулся к груде абсолютно необходимых вещей и положил рядом с ней дорожную сумку.
   Уже в половине девятого температура была тридцать три градуса. Жара держалась уже двадцать пятый день. И это в мае!
   Я включил телевизор.
   Скучный японский профессор рассказывал о необратимости парникового эффекта. Я принялся раскладывать необходимые вещи на две кучи.
   Затем отечественный профессор, куда веселее и жизнеспособнее японского, комментировал речь коллеги, обвинил его в пессимизме и сообщил, что меры принимаются. Потом девица с красными волосами начала петь и припрыгивать. Наверное, это была старая запись. В Москве уже две недели никто не припрыгивает.
   Я пошел в душ – все равно проблему необходимых вещей мне не решить.
   Тут же меня догнал звонок телефона. Я вернулся. Совещание у Филимоненко состоится во вторник, в три часа, сказала секретарша Леночка.
   Я согласился. Я не стал говорить ей, что во вторник меня уже не будет в Москве.
   Я включил душ. Сквозь шум тепловатой воды донесся телефонный звонок. Мокрый, но не освеженный, я кинулся к телефону. Боба сказал, что умерла его тетя. Я эту тетю никогда в жизни не видел, но завтра будет вынос тела и надо помочь нести гроб. Я сказал Бобе, что меня не будет в Москве, но Боба не поверил и обиделся.
   Я вернулся в душ. Снова зазвонил телефон. Междугородный. Это был Мирошниченко. Было плохо слышно, но я понял, что с поездами из Харькова произошла заминка и потому он не смог достать билета. Так что я должен ждать его через две недели. Я согласился ждать.
   Доктор позвонил ровно в десять. К тому времени я успел поговорить с двенадцатью знакомыми и малознакомыми. Градусник за окном показывал тридцать восемь – температура поднималась катастрофически, как и предсказывал доктор еще на той неделе.
   Доктор спросил:
   – Вы готовы?
   – Почти.
   – Почему такой голос? Плохо спали?
   – Плохо. Но это понятно.
   – Разумеется, нервы?
   – Нет, очень жарко.
   – Я вам завидую. Если вы не лжете, то, значит, вы умеете владеть собой. Теперь слушайте меня внимательно. Сейчас десять часов три минуты. Через сто минут я жду вас на пустыре за гастрономом. Знаете?
   – За стекляшкой?
   – Да. Там забор, но в нем много отверстий, сделанных пьяницами. Сегодня суббота, на пустыре никого не должно быть.
   – Через сто минут? – Мозги были совсем жидкими, и меня охватило вялое раздражение против его манеры изъясняться не по-человечески. Сто минут. Значит, во сколько мне надо быть на пустыре?
   – Значит, на пустыре вы должны быть в одиннадцать сорок три. Ни минутой позже. Мы не можем ждать.
   – Я понимаю, – сказал я.
   – Надеюсь, вы уже уложили вещи?
   – А можно взять вторую смену?
   – Ни в коем случае. Вес вашей сумки не должен превышать пяти килограммов трехсот граммов.
   Доктор отключился.
   Я подумал, что у меня достаточно времени, чтобы еще раз залезть под душ. Но не дошел до душа. Снова зазвонил телефон, и я решил было не подходить, потому что после разговора с доктором окончательно понял, что завтра меня в Москве не будет, но потом все же подошел – в последний раз.
   Звонила Ольга. Она очень удивилась, что я так рано встал, хотя я всегда рано встаю. Оказывается, она не хотела меня будить. Потом она спросила, как я себя чувствую, и я честно признался, что чувствую себя паршиво.
   – Все себя чувствуют паршиво, – сказала Ольга. – Ты не представляешь – я сейчас говорю с тобой, а вся потная, словно камни таскала. Когда это кончится?
   – Не знаю, – сказал я. – Может быть, никогда.
   – Ой, не надо меня пугать! Меня все пугают – и телевизор, и даже ЖЭК. У нас горячей воды нет.
   – А разве сейчас бывает другая?
   Она не поняла юмора и сказал:
   – Я, в принципе, согласна на горячую воду, потому что ее можно охладить. Ты меня понимаешь?
   – А что звонишь? – спросил я, поглядев на часы и поняв, что семь минут из отведенных мне ста я уже истратил.
   – Вопрос сексуальный, – сказала Ольга. – Конечно, при такой температуре думать о сексе неприлично, но женщина должна устраивать свое личное счастье. Как ты думаешь, Андрюша не импотент?
   – Что?
   – Манихеева мне сказала, что она точно знает от его прошлой любовницы, что он практически импотент…
   Когда я смог повесить трубку, оказалось, что потрачено пятнадцать минут.
   И тут же телефон взвыл снова. Он требовал меня, он желал общаться.
   Я протянул руку к аппарату и тут осознал, что я не только сто минут – я могу всю свою жизнь провести у телефона.
   Я законопослушный человек и не люблю бить чашки. Но осознание катастрофы вошло в меня в этот момент так глубоко, что я осторожно и медленно поднял телефон на уровень плеч и с наслаждением мальчишки, который ломает дорогую игрушку, швырнул его на пол. От телефона отлетели какие-то куски, он весь стал плоский, но тут же зазвонил вновь.
   И тогда я его растоптал.
   Топтал я его увлеченно, но кончилось это плохо, потому что я поскользнулся на какой-то детали и сел на пол. Отшиб копчик. Да так, что думал – уже не встану. Только мысль о том, что мне осталось восемьдесят минут, заставила меня с кряхтеньем подняться на четвереньки и приняться за отбор самых необходимых вещей.
   Позвонили в дверь.
   Я открыл, придерживая ладонью поясницу.
   Это был почтальон.
   Пот катился по нему ручьями.
   – Я «Новый мир» не стал в ящик класть, – сообщил он мне. – Крадут. Из двадцатой квартиры жаловались.
   Он передал мне журнал. На обложке были мокрые следы его пальцев.
   – У вас попить не найдется, водички? – сказал почтальон. – Невыносимо работать. А кто о нас думает? У вас телефон разбился?
   Мы пошли с ним на кухню. Из-под крана он пить не хотел, но, к счастью, нашлась вода в чайнике.
   – Вчера по телевизору говорили, – сказал почтальон. – Нет гарантий, что не будет заражена вода, потому что очистные сооружения от этой жары остановились. Вы слышали?
   – Нет, не слышал.
   Почтальон пил медленно, мелкими глотками, я его знал уже лет пять, он все собирался на пенсию, потом возвращался, потому что дома было скучно.
   – А вы в командировку собрались? – Он, оказывается, увидел, проходя мимо комнаты, мои вещи.
   – Уезжаю, – сказал я.
   – Только не на юг, – сказал почтальон. – Потому что там доходит до пятидесяти. У меня племянница вернулась. К счастью, живая.
   – Я в другую сторону.
   Он допил воду, поблагодарил, но ушел не сразу, он полагал невежливым уйти сразу. Я закрыл за ним дверь и понял, что до рандеву мне осталось меньше часа. Внутри начал щекотать какой-то жучок. В конце концов, за что я держусь? Зачем мне галстук? Или вторые ботинки? Пожалуй, надо сделать вот что: три пары белья, рубашка, зубная щетка – представим, что мы отправляемся в Ленинград. На три дня. А остальное – сувениры. И две книги. Какие книги? Нет, надо взять мои статьи. И рукописи… А зачем сувениры?
   Я метался по комнате. Нет, со стороны вы бы подумали, что я сижу перед вещами в кататоническом трансе. На самом же деле я мысленно метался по комнатам, хватал с полок и из шкафов вещи, тащил их к куче, выбрасывал, хватал другие…
   Когда же я наконец поднял дорожную сумку – конечно же, в ней было куда больше пяти килограммов, – мне расхотелось уходить. Я все понимал: надо. И ничто меня не удерживало: ни семьи, ни друзей, ни родителей – все это было, и все это как-то кончилось…
   Нет, понял я, так нельзя. Я выключил телевизор, который передавал приукрашенный прогноз погоды, сел на стул, посидеть на дорожку. Тихо тикали часы. Еще мамины, настенные.
   Я встал, подошел к двери, но тут же положил сумку на пол и побежал на кухню. Мне показалось, что я не выключил газ. Конечно же, я выключил газ.
   Можно было бы еще посидеть – мне оставалось полчаса, а идти до гастронома не больше семи минут.
   Лучше я приду раньше. Хватит. Каждая минута здесь бессмысленна.
   Я закрыл окна. Ночью может быть гроза – каждую ночь бывают сухие грозы, после которых становится еще жарче. А если и получается дождь, то он тут же поднимается паром…
   На улице были люди. Странно, но люди ходят по улицам. И будут ходить до последней возможности. Вот мать везет ребенка гулять… Вот старуха тащит с рынка сумку. Значит, на рынке чем-то торгуют. Я бросил взгляд на градусник – ртутный столбик стоял возле сорока. Днем поднимется до пятидесяти.
   Я захлопнул дверь, вызвал лифт. Лифт приехал сверху. В нем стоял Мешков. В брюках и майке.
   – Простите, – сказал он. – Я в таком неглиже. За газетой еду.
   – Я понимаю, – сказал я.
   Господи, подумал я, забыл деньги. Сберкнижку и деньги. Возвращаться?
   Я поглядел на часы. Двадцать пять минут. Черт с ней, со сберкнижкой, там все равно рублей сорок, не больше.
   Мешков навалился на меня, от него пахло потом.
   – Нет, вы мне как физик скажите, что будет? Что будет?
   – Ничего хорошего, – сказал я.
   – Но ведь вы несете ответственность.
   – Почему?
   – Вы же, ученые, довели до такого состояния.
   Но было слишком жарко, чтобы он мог накачать себя до действенного гнева.
   Лифт остановился на первом этаже.
   – Нет, вы не убегайте, не убегайте. Вы читали, что в Индии количество смертей достигло шестнадцати миллионов? А с Африкой потеряна связь. С целыми городами. И вы еще настаиваете, что не имеете к этому отношения?
   – Не больше, чем директор любого завода, который травил воздух, – сказал я.
   – Нет! Он же дурак, этот директор. Он о премии думал. А вы знали, к чему это приведет.
   Я освободился от его потных пальцев.
   – Страшно газеты брать. Но всегда остается надежда. Это как со средством от СПИДа, – сказал Мешков.
   Он пошел к почтовому ящику. Я думал, что уже избавился от него, но в дверях дома меня остановил крик:
   – У меня на даче все выгорело!
   Двадцать минут.
   На улице было так жарко, словно меня подвели к открытой двери в домну. Воздух был неподвижен.
   Я стоял на верхней ступеньке и не решался сделать шаг на солнце.
   – Сергей Матвеич! – Навстречу мне шла Наташа Птицына, за ней брел пудель Тришка. Оба беленькие, но от жары помятые и мягкие. – Сережа, я так больше не могу. У вас в институте нет какого-нибудь другого бюро прогнозов?
   – Ты хочешь, чтобы тебе приятно врали?
   – Конечно, пускай врут, но ведь надо на что-то надеяться. Ты в командировку?
   – Да, я спешу.
   – Одну минутку. Все равно самолеты уже не летают, мне одна знакомая сказала. Мне нужно с тобой посоветоваться о Дашке. Ты понимаешь, она решила поступать на физмат. Разве это дело для девочки?
   – Наташа, мне в самом деле надо идти.
   – Я же тебя не из-за пустяков беспокою, а по делу. Скажи, у тебя есть кто-нибудь в приемной комиссии?
   – Боюсь, что никаких экзаменов в этом году не будет, – сказал я. – И вообще, если можешь, последуй моему примеру – уезжай куда-нибудь. Чем дальше, тем лучше. К Северному полюсу.
   – Я тебя понимаю. Вчера демонстрация была на Пушкинской о конце света. Говорят, всех милиция забрала. Положение аховое. Но все равно мы не можем уехать, ты же понимаешь. Дашке поступать, не терять же год…
   – Прости, я опаздываю. До свидания.
   – Я к тебе завтра зайду.
   Я вышел на улицу. Надо спешить.
   – Сережка, сукин сын!
   Мазовецкий шел под большим, в цветах, зонтом. Он дышал как рыба, выброшенная на берег. Он загородил мне дорогу животом.
   – Не уйдешь, – засмеялся он. – Два слова!
   Пальцы его были мокрые. На солнце было градусов шестьдесят.
   – Я тебе звонил, а ты трубку не берешь, – сказал Мазовецкий. – А дело важное. Завтра будут распределять места на стоянке. Два места освободились.
   – Я опаздываю!
   – Ты только скажи – ты придешь за меня голосовать?
   – Стоянка тебе уже не пригодится!
   – А что, плохо выгляжу?
   – Вся наша Земля плохо выглядит.
   – Да, положение критическое, я сегодня ночью пытался «неотложку» вызвать – занято, как на вокзале, пришлось валокордином спасаться. Ты куда? Ты не ответил…
   Я вырвался и поспешил по улице. Поспешил – неправильное слово. Каждое движение вызывало спазму в сердце. Рубашка была мокрая. Может, бросить эту чертову сумку?
   – Вы не скажете, как пройти на Тишинский рынок?
   Человек, который остановил меня, был в черном пиджаке, и от него исходили волны адского жара.
   – Прямо и направо, – сказал я на бегу.
   Но человек загородил мне дорогу.
   – Извини, – сказал он. – Прямо куда?
   – Вон туда! – Крик у меня не получился. Я толкнул человека, он был крепок и горяч.
   – Не спеши, – сказал он. – А направо где?
   Я бежал дальше, до поворота, человек в черном пиджаке грозно кричал мне вслед, но я не слышал, что он кричал, потому что уши заложило и голова кружилась. В тени, вытянувшись вдоль дома, лежал человек, пожилой, босой. Может быть, умер, может, тепловой удар. Но я не мог остановиться… Наверное, редким прохожим я казался сумасшедшим. Нормальный не бегает по солнцепеку.
   До гастронома оставалось метров триста.
   Взвизгнули тормоза. Черная «Волга» остановилась у тротуара. Я не видел, кто там, но за мной застучали шаги. Бежала Софья Вячеславовна.
   – Сергей Матвеевич!
   Она ухватила меня за мокрую рубаху, да так цепко, что мне пришлось затормозить.
   – Какое счастье! – сказала она, держа меня алыми когтями и доставая другой рукой из плоской черной сумки пластиковую папку. – Это одна секунда. Только подпишите, что не возражаете против обмена жилой площади. Да не рвитесь вы, успеете. Это же каторга – пока всех обойдешь, легче отказаться от обмена.
   Она была без лифчика, и пропотевшая блузка приклеилась к полной груди.
   – Вот здесь. Погодите, еще на одном экземпляре.
   Она тяжело дышала. Но не отпускала меня.
   Потом я снова побежал и уже на углу у гастронома с ужасом понял, что черная «Волга» Софьи Вячеславовны пятится вдоль тротуара. Дверца открылась.
   – Не на том экземпляре! – крикнула Софья Вячеславовна.
   Я не слушал, я бежал к гастроному.
   Она топала следом.
   В узкой тени вдоль стены магазина стояла длинная очередь за водкой. Люди в очереди были сонные, покорные. За зданием стекляшки начинался забор. Я начал протискиваться в дыру. Сзади меня держала за сумку Софья Вячеславовна.
   И тогда я увидел, как с пустыря как бы не спеша, но ускоряясь, чтобы в несколько секунд достичь световой скорости, поднимается последняя летающая тарелочка, которая эвакуировала с Земли тех, кого еще можно было спасти на благо космической цивилизации. Которая должна была увезти меня…
   Софья Вячеславовна не заметила никакой тарелочки – та уже скрылась в непрозрачном жарком мареве, окутавшем умирающую от парникового эффекта Землю.
   – Подпишете или нет?
   – Отпустите сумку, тогда подпишу, – сказал я спокойно. Так спокойно ведут себя люди, которым сказали, что их близкий только что умер. Ведь ничем не отличается минута ДО от минуты ПОСЛЕ.
   Она исчезла, поспешила к своей черной «Волге», которую отсудила у дипломата-мужа. Я уселся у забора на выгоревшую траву. Под забором была узкая полоска тени. Я поставил сумку рядом с собой на землю. Я почему-то надеялся еще, что они вернутся. Хотя они не возвращаются.
   В дыру ввалились два подростка с бутылкой портвейна. Они были в потных ярких майках и обрезанных у колен джинсах.
   – Хочешь третьим? – спросил один из них. – Хочешь, дядя?
   На самом деле они и не собирались со мной делиться.
   Я знал, что никуда отсюда не уйду – не смогу уйти.
   Я слушал, как они тихо разговаривали. Про Римку и Володьку, про то, что на той неделе обещали похолодание, а какой-то старик отдал концы. За забором загудела машина. Донеслись крики из очереди. В этом городе все намеревались жить вечно.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 [90] 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация