А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Монументы Марса (сборник)" (страница 55)

   – Вы мне не верите? Вы полагаете, что я обманул вас?
   – Нет, вам никогда такого не придумать.
   – Тогда я пошел.
   – Куда?
   – К Наташе. Я ей все расскажу. У меня такое облегчение! Вы не представляете… Жалко, что его убили молодым. Представляете себе целый мир, не знающий зрелого Пушкина?
   – Все на свете компенсируется, – сказал я. – Не было Пушкина, был кто-то другой.
   – Конечно, – сказал Морис, продвигаясь к двери. Он уже предвкушал, как ворвется к Наташе и начнет плести любовную чепуху.
   – Да, – повторил я, – должна быть компенсация… Кстати, Морис, а тот дом, в который вы приехали, я имею в виду Пушкинский музей, в нем что?
   – Тоже музей.
   – Какой же?
   – Музей Лермонтова, – сказал Морис. – Ну, я пошел.
   – Лермонтова? А разве нельзя допустить…
   – Чего же допускать, – снисходительно улыбнулся мой молодой коллега. – Там написано: «Музей М. Ю. Лермонтова. 1814–1879».
   – Что? – воскликнул я. – И вы даже не заглянули внутрь?
   – Я пушкинист, – ответил Морис с идиотским чувством превосходства. – Я пушкинист, и этим все сказано.
   – Вы не пушкинист! – завопил я. – Вы лошадь в шорах!
   – Почему в шорах? – удивился Морис.
   – Вы же сами только что выражали сочувствие миру, лишенному «Евгения Онегина». Неужели вы не поняли, что обратное также действительно? Сорок лет творил русский гений – Лермонтов! Вы можете себе представить…
   Но этот утюг остался на своих бетонных позициях.
   – С точки зрения литературоведения, – заявил он, – масштабы гения Пушкина и Лермонтова несопоставимы. С таким же успехом мы могли бы…
   – Остановись, безумный, – прорычал я. – Я тебя выгоню с работы! Ты недостоин звания ученого! Единственное возможное спасение для тебя – отвести меня немедленно в тот мир! Немедленно!
   – Понимаете, – начал мямлить он, – я собирался поехать к Наташе…
   – С Наташей я поговорю сам. И не сомневаюсь, что она немедленно откажется общаться со столь ничтожным субъектом. А ну, веди!
   Наверно, я был страшен. Морис скис и покорно ждал, пока я мечусь по кабинету в поисках золотых запонок, которые я рассчитывал обменять в том мире на полное собрание сочинений Михаила Юрьевича.
   Когда мы выскочили из машины у парка, было уже около двенадцати. Морис подавленно молчал. Видно, до него дошел весь ужас его преступления перед мировой литературой.
   Поляна уже была обнесена забором, и плотники прибивали к нему последние планки. Не без труда нам удалось проникнуть на территорию строительства.
   – Где? – спросил я Мориса.
   Он стоял в полной растерянности. По несчастливому стечению обстоятельств, строители успели свалить на поляну несколько грузовиков с бетонными плитами. Рядом с ними, срезая дерн, трудился бульдозер.
   – Где-то… – сказал Морис, – где-то, очевидно…
   Он прошелся за бульдозером, неуверенно остановился в одном месте, потом вернулся к плитам.
   – Нет, – сказал он, – не представляю… Тут ложбинка была.
   – Чем помочь? – спросил бульдозерист, обернувшись к нам.
   – Тут ложбинка была, – сказал я тупо.
   – Была, да сплыла, – сказал бульдозерист. – А будет кафе-закусочная на двести мест. Потеряли чего?
   – Да, – сказал я. – А скажите, у вас ничего здесь не проваливалось?
   – Еще чего не хватало, – засмеялся бульдозерист. – Если бы моя машина провалилась, большой бы шум произошел.
   Ничего мы, конечно, не нашли.
   Надо добавить, что через два месяца Морис женился на Наташе.
   Морису я, безусловно, верю. Все, что он рассказал, имело место. Но прежней теплоты в наших отношениях нет.

   Цветы

   Иногда он позволял себе просыпаться не сразу, а продлить на несколько минут сладкое состояние полусна, и первые мысли были спокойны, улыбчивы, странным образом перемешаны с остатками снов, в которых он мог все – даже больше, чем наяву. Затем в дремотные видения вторгались, ненавязчиво и мягко, звуки дома. Приглушенные голоса, стрекот какой-то птицы за окном, звон чашек в столовой, звуки понятные и непонятные, но расположенные к нему, соединялись в неповторимую мелодию, придуманную утром специально для него. Все заботы в этот момент преодолимы, задачи разрешимы, как в школе, невыносима лишь мысль, что он мог бы проснуться в тишине, один и никому его пробуждение не нужно и не желанно.
   Простыни, хоть и согрелись за ночь, были свежими, гладкими – во сне он не ворочался, спал строго на спине, тем не менее постельное белье меняли каждый вечер, потому что он не мог отказать себе в удовольствии, ложась спать, видеть тонкие прямые линии складок и чувствовать легкий запах чистоты.
   Он провел жесткой ладонью по своему гладкому, твердому, впалому животу. Он уже третий месяц соблюдал разумную диету, после того как, случайно увидев себя в зеркале в не подстереженный телом момент, понял, что живот выдается вперед. Третий месяц он худел, как ревнивый коллекционер, собирая потерянные граммы. Сто или сто пятьдесят каждое утро. Это была славная коллекция.
   Дверь уютно скрипнула. Заглянула жена. Самая красивая женщина в мире, самая чуткая и заботливая женщина в мире, в которую он влюблен уже десять лет, что не мешало ему с той же щедростью и искренностью любить других женщин, встречи с которыми лишь укрепили его в уверенности, что он не сделал промашки, выбрав в жены именно ее. Эта уверенность в правильности выбора, в собственной всегдашней прозорливости была приятна. Он улыбнулся жене, и она наклонилась над подушкой, чтобы поцеловать его в губы. От нее пахло утренним кофе и хорошими французскими духами, без сомнения, теми, что он подарил ей вчера.
   – Я встаю, – сказал он и потянулся, чтобы изгнать остатки утренней истомы.
   – Завтрак на столе, – сказала жена.
   Омлет был изумителен. В жизни ему не приходилось есть такого омлета. Да, надо ехать. Лучше сейчас, сразу после завтрака. Странно, что, стараясь облагодетельствовать человека, ты не можешь изгнать неуверенность.
   Он прошел в кабинет и закурил первую за день, утреннюю и самую вкусную сигарету. Под окном уже стояла машина, и шофер лениво, но любовно протирал замшей ее лоснящийся бок. Хорошая машина. Может, лучше было бы обойтись без этой поездки? Умея и даже любя встречать сопротивление для того, чтобы ломать его, он не любил ситуаций, когда в роли его жертвы выступал кто-то близкий. Поэтому-то его родные и друзья склонны были объяснять его достижения и не всегда добрую славу умом, случайностями, талантом – только не жестокостью, казалось бы, несовместимой с его характером.
   Но почему он подумал о сопротивлении? Он хочет спасти человека из небытия, и, не сделай он этого, придут другие, не ставящие никаких этических проблем. Павел, вернее всего, жаждет приобщиться к победителям, из гордости не делая первого шага. Нельзя отходить от берега только потому, что течение слишком быстрое. Не научишься плавать, погибнешь при наводнении.
   – Ты придешь обедать? – спросила жена.
   – Постараюсь, любимая. В любом случае я тебе позвоню.
   Он сказал шоферу адрес. Адрес ему принесли еще вчера, потому что лучше взять столь серьезный разговор на себя, чем рисковать, доверяясь исполнительным, но примитивным помощникам. А он рад был бы обойтись без Павла. Любая система, нуждающаяся в знаниях, умении, памяти человека, бессердечна, так как она стремится выжать из него все, чтобы поскорей перейти к следующей жертве. Остаются на поверхности лишь те, кто ассоциирует себя с системой и питается тем же, чем она сама. «И все-таки, – утешил он себя, – то, что я предложу Павлу, для него единственный выход. А уж там он сам пускай решает, по какую сторону ложки ему удобнее устроиться».
   – Здесь, – сказал шофер. – Я пойду погляжу?
   Удивление шофера было понятно. Даже машина чуралась этой улички, покосившихся, некрашеных домов, грязных канав с перекинутыми через них трясущимися скользкими досками.
   – Я сам.
   Шофер вылез из машины и смотрел ему вслед. Три скрипучие ступеньки, средняя треснула, скоро провалится. Звонок на двери не работает. Неудивительно, если здесь вообще отключено электричество. В окне соседнего домика размыто белеют детские рожицы, но их внимание приковано к машине. Он постучал в дверь, привычно рассчитывая при этом, что надо сделать, чтобы привести дом в порядок: выкрасить, заменить крышу, поставить забор… Впрочем, дешевле построить новый дом. И вот с этой мыслью он вошел в тесную прихожую, где пахло нафталином и чем-то кислым.
   – Дешевле снести эту хибару и построить новый дом, – сказал он Павлу. – Хотя, надеюсь, ты уедешь отсюда.
   – Ты не изменился, – сказал Павел.
   – А ты изменился. Сегодня же пришлю к тебе хорошего парикмахера.
   – Спасибо. Проходи в комнату. Сколько мы не виделись? Лет пять?
   – Чуть больше.
   Фанерный потолок посреди провис, словно был брезентовым. На обеденном столе рядом с неубранной кастрюлей и тремя чашками стояла чернильница. От кастрюли, чернильницы взгляд скользнул к девочке, которая замерла, нацелив в него перо, с которого, медленно набухая, сползала синяя капля. Он не мог пошевелиться, загипнотизированный неизбежностью ее падения на страницу раскрытой тетради, и, только когда она наконец сорвалась и шлепнулась на белый лист, разбросав в стороны толстеющие на концах тонкие лапки, он услышал голос Павла:
   – Пойди погуляй.
   Это относилось к девочке. Его дочь. Нет, в деле Павла, которое он вчера пролистал, не было детей.
   Девочка подобрала тетрадь, неся ее плашмя, чтобы клякса не стекла, пятясь, обогнула мужчин и скрылась в коридоре.
   – Твоя дочка?
   – Нет, хозяйкина. Впрочем, если я останусь здесь, я намерен удочерить ее.
   – Надеюсь, что ты здесь не останешься.
   – Ты приехал, чтобы высказать эту надежду?
   – В частности, да.
   – Садись.
   – Я постою.
   – Спешишь?
   – Как всегда.
   – Тогда рассказывай, что тебя привело ко мне.
   – Не догадываешься?
   – Вряд ли тебя интересуют мои догадки.
   – Искренне интересуют.
   – Я вам понадобился.
   – Правильно. И не только нам. Ты нужен всем. Когда господь бог создавал тебя, он не предполагал, что ты захочешь завершить свои дни в этой дыре.
   – Я удовлетворен жизнью.
   – Это неправда. Погляди, это официальное приглашение. Здесь все сказано. И сколько ты будешь получать, и где будешь жить. Если что-нибудь непонятно, я готов разъяснить.
   Павел близоруко сощурился, пробегая глазами строчки.
   На цыпочках вошла девочка, проскользнула к столу и худой лапкой стянула с него промокашку.
   – Спасибо, – сказал Павел. – Я останусь здесь.
   – Это нелепо.
   – Что поделаешь.
   – Ты не имеешь права упиваться бездельем или любовными утехами с ее мамой…
   – Что за упреки!
   – Прости. И все-таки я не снимаю с тебя упрека в сознательном безделье, интеллектуальном самоубийстве.
   – Я не бездельничаю.
   – Ты работаешь? Где же твоя лаборатория? Где книги? Где помощники?
   – Мне они не нужны.
   – Так в чем же твоя работа?
   – Ты в самом деле хочешь посмотреть?
   – Разумеется. Я хочу знать о тебе все.
   – Я думал, что ты уже все знаешь. Ну, пошли. Это недалеко.
   По скользкой, мокрой от недавнего дождя тропинке они обогнули дом. Переполненная бочка с дождевой водой стояла поперек пути, и ему пришлось шагнуть в траву. Брюки сразу же промокли.
   – Вот, – сказал Павел, остановившись на краю небольшого участка сзади дома.
   Там росли цветы. Это были громадные, в ладонь, белые, розовые, фиолетовые и темно-красные, грубые, сочные, чувственные цветы. Чем-то они напоминали ему цветы в горшках за окнами северных городов, бумажные в своей изысканной и все-таки пошлой пышности. Цветы эти раздражали, но по-своему они были прекрасны, как прекрасно все совершенное, к чему нельзя добавить или додумать.
   – Что это? – спросил он. – Ты стал цветоводом?
   – Это картофель, – сказал Павел. – Картошка.
   – Не понял.
   – Я развожу картошку на цветы.
   – А клубни?
   – Клубни у них маленькие, зеленые, они никому не нужны. Зато, признай, очень красивые цветы.
   – Да. Большие. А морковь?
   – Что морковь?
   – Ты не разводишь на цветы морковь?
   – Нет. – Павел улыбнулся.
   – Это символ.
   – Почему символ? К сожалению, отцвели огурцы. Я бы показал тебе. Они бы тебе понравились. Я надеюсь, что в будущем году они смогут цвести на воде, как огромные кувшинки.
   …Шофер стоял у машины, приоткрыв дверцу. Павел вышел за гостем на крыльцо, но дальше не пошел, словно опасался, что его затолкнут в машину и увезут.
   – Мы еще увидимся. – Он не хотел, чтобы в его голосе звучала угроза, но ничего не смог с ним поделать.
   – Не сомневаюсь, – сказал Павел. – Может, подождешь минутку, я срежу букет. Твоей жене понравится.
   – Спасибо, в следующий раз.
   Машина дернулась с места, выбираясь из лужи. Он не оборачивался, хотя знал, что Павел все еще стоит на ступеньках, держась рукой за ручку двери. И смотрит вслед.
   Какой дурак, какой подлец, твердил он про себя, стараясь вызвать в себе злость к Павлу, тогда легче будет не думать ни о чем, передав его адрес другим людям, исполнительным, но лишенным иных чувств.
   – Картошка на цветы, – сказал он вслух.
   – Что вы сказали? – спросил шофер, не оборачиваясь.
   Он не ответил. Вдруг пожалел, что не взял букета для жены. Она бы посмеялась, нашла легкие, веселые слова…
   Потом, часа через два, сидя на каком-то заседании во главе длинного, покрытого скучной зеленой скатертью стола, он вдруг снова сказал:
   – Картошка на цветы.
   И никто не понял.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 [55] 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация