А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Внебрачный контракт" (страница 18)

   Часть третья
   Юность, плавно переходящая в ранний бальзаковский возраст

   – С ней вообще невозможно жить, Матрена Ивановна! Чуть что – у нее истерика случается! Все ей не так да не эдак!
   – Опять ябедничаешь! – разоблачительно воскликнула я, подкравшись к Гене Дубову – моему законному мужу, у которого, помимо множества других недостатков, особенно сильно выражено было наушничество. Хотя... И другие отвратительные качества в нем были развиты в полной мере, только я этого сначала вовсе не замечала, а когда постепенно примечать начала, то думала, что мне все это только кажется по большой мнительности; ну, а когда поняла, с каким негодяем и подлецом я живу, слишком многое было к тому времени потеряно безвозвратно, и некоторые отрицательные черты в моем характере появились, которых до знакомства с Геннадием Дубовым не наблюдалось. Точнее будет сказать, что восемь лет совместной жизни с ним даром мне не прошли – наружу вылезала деформация личности, выраженная в самых что ни на есть диких метаморфозах, начавшихся с той поры, как Вадик Петухов признался мне в любви, послав записку с последней парты, и того волшебного месяца, проведенного у моря на Апшеронском полуострове.
   Тут непременно надо заметить, что до встречи с Геннадием Дубовым у меня были мужчины – не один и не два, а значительно больше, и со всеми с ними я имела самые что ни на есть близкие отношения. Влюбляясь во всех мужчин своих страстно и пылко, я не могла довольствоваться до двадцати двух лет лишь платоническим чувством. Это и понятно. Но непонятно одно: как при всем этом я умудрилась достаться дураку-Дубову девственницей! Именно! И никаких уловок с моей стороны или со стороны моих предыдущих воздыхателей не было! Происходило все, как у всех нормальных людей противоположных полов, одурманенных чувством влюбленности и страсти.
   Впервые я решила расстаться со своей невинностью в девятнадцать лет, и у меня на то было две причины. Во-первых, моя подруга Людка уже давно твердила мне, что в моем возрасте просто неприлично быть девственницей, стыдно даже:
   – Могут подумать, что ты до таких почтенных лет дожила и никому не нужна была! – говорила она.
   Во-вторых, я полюбила (как мне показалось тогда) Толю Зуева и подумала: «Вот человек, достойный получить меня в придачу с девственностью, охраняемую мной аж девятнадцать лет!» Он действительно был очень достойным юношей, старше меня на пять лет, работал пожарником. «Какое благородство, бескорыстность! Какая отвага!» – восхищалась я, слушая его постоянные рассказы о пожарах.
   – Иногда сгорает все до тла из-за пустяка, – с жаром говорил он, склонив надо мной свое двухметровое туловище. – Вот кто-нибудь сигарету не потушит и забудет – уйдет там или, чего еще хуже, уснет, и из-за маленькой, – он обыкновенно показывал на пальцах размер окурка, – во-от такусенькой бздычки вся квартира дотла сгорит, да еще и в соседнюю может огонь перекинуться! О как бывает! – И он смотрел на меня странным каким-то взглядом, который, собственно, больше всего и привлек меня в нем. Во взгляде этом было и удивление, и страх, и... непроходимая тупость.
   Он увлеченно рассказывал мне о своей работе – то девочку он спас, то котенка из горящей квартиры из форточки вытащил... Так же трудился Толик и сверхурочно – никогда не мог он пойти мимо дымящейся урны. Бывало, скажет мне:
   – Отвернись, я погашу очаг пожара, – расстегнет ширинку и слышно только – «Дзззззззззз-з-з»!
   Я тоже ему о своих достижениях с гордостью сообщала – о соревнованиях, о своих рекордах в плавании (тогда я еще не была тренером, а все больше рекорды ставила).
   В общем, все у нас с Толиком было хорошо, превосходно даже. И пришло время, когда мы оба, изнывая от любовного желания, сдались все-таки, вернее, поддались ему – этому непреодолимому желанию, и первый в моей жизни лепесток алой розы будто сорвался с потолка и упал на белоснежную простыню.
   – Что это?! – в ужасе возопил мой пожарник.
   – Не знаю, – растерялась я.
   – У тебя что, никого до меня не было? – И прядь его волос на затылке поднялась от удивления и негодования.
   – Почему это не было? – Я даже обиделась. – Петухов мне в любви признавался! А принц Варфоломей даже перстень подарил! – И я в доказательство сунула ему под нос руку с кольцом.
   – А ты с ними спала?
   Я задумалась.
   – Нет, не спала.
   – Значит, я у тебя первый, – проговорил он горько и обреченно как-то.
   – Ну, если так, то, наверное, да, – согласилась я, после чего он положил на меня тяжелую свою руку и захрапел. Пару раз за ночь он вскакивал, выкрикивая: «Подъем! По машинам!», и пытался было сорваться с кровати и убежать в темноту тушить приснившийся ему пожар.
   А утром... Утром он признался мне, что он женат и у него двое детей:
   – Короче, я вот... Это... Хоть тебя и обесчестил, но жениться никак не могу, – заключил он, надевая свою зимнюю куртку на меху. – Ну, я пошел?.. Позвоню тебе... Пока, – он поцеловал меня в щеку и был таков.
   В моей душе после его ухода творилось что-то странное и непонятное. С одной стороны, я почувствовала себя взрослой и очень опытной – настоящей светской львицей, но с другой стороны, меня очень огорчал тот факт, что Толик оказался женат. Мало того – у него двое детей! То есть радость, отчаяние и огорчение смешались в сердце, а потом и страх появился. Мне вдруг в голову пришла одна страшная мысль: «Что, если я беременна?!»
   Этот месяц выдался для меня очень напряженным – первые две недели я была вся на нервах и буквально кидалась на окружающих, две последние недели бегала через каждые двадцать минут в туалет – проверить, не пришли ли месячные, и поглощала аскорбиновую кислоту в диких количествах.
   К моей великой радости, на сей раз все обошлось. Впредь я решила быть умнее и предохраняться. Обо всех известных методах предохранения мне рассказала моя верная подруга Людка, которая давно распрощалась со своей невинностью и порадовалась за меня от души, что и я наконец-то ее потеряла.
   Вскоре я познакомилась с капитаном дальнего плавания Макаром Петровичем Кокардовым. Он был лет на десять старше меня – настоящий морской волк, воплощение мужества и смелости. Естественно, я сразу влюбилась в него по уши и опять потеряла девственность. Макар Петрович очень удивился этому, сказав:
   – Я на своем веку такое вижу впервые! – У меня чуть было не вырвалось, что я такое вижу уже во второй раз, но я сдержалась, а капитан, преисполнившись ко мне уважения и почтения даже какого-то, сжал меня в объятиях и мгновенно заснул, то и дело выкрикивая в забытьи: – Право руля! Лево руля!
   На следующий день, ближе к вечеру, мой Макар Петрович отчалил на своем корабле со странным для судна названием «Горные вершины» – пошел вокруг света, по делам не только экономическим, но и политическим (это он сам мне на ушко на прощание шепнул), и, пообещав вернуться через полгода, велел дожидаться его и ни с какими кобелями больше не связываться (он именно так выразился).
   Однако через две недели я совершенно случайно, на учебно-тренировочных сборах, познакомилась с боксером-тяжеловесом Иваном Дрыковым. За его телесной мощью я сразу же увидела доброе, нежное и отзывчивое сердце. Уже через неделю знакомства я потеряла девственность и с ним.
   – Девочка моя, девочка моя, – лепетал он в восторге, стискивая меня в объятиях – мол, «девочка только моя и никому я ее не отдам»! Я тоже пребывала в каком-то умилении из-за того, наверное, что никто до сих пор не смог оценить как следует мое достоинство, а именно – сохраненные мною целомудрие и непорочность.
   Все бы хорошо, только вот спал Иван Дрыков уж очень беспокойно. Снился ему всегда один и тот же сон – что стоит он на ринге шесть на шесть метров, а перед ним – самый ненавистный его противник Гарик Шубин, и он все пытается, пытается выиграть у него бой нокаутом, но Шубин все изворачивается, изворачивается – даже правила нарушает, вылезая за канаты. Иван зубами скрипит, скрипит во сне – да стену кулаками все дубасит. Однажды он вдруг как подпрыгнет на кровати – перевернулся и хлоп со всей силищей своей немереной мне по лицу, и как заорет:
   – Судью на мыло! Убью! Судью на мыло!
   Неделю после этого я с синей физиономией ходила – потом она то желтела, то зеленела...
   – Девочка моя, давай на разных кроватях спать, – предложил Иван после недельной разлуки. Я соскучилась и согласилась. В комнату внесли еще одну кровать. В очередной раз потеряв девственность, я улеглась на своей кровати, Иван – на новой. Но и это не помогло. Ему снова привиделся омерзительный Гарик Шубин. Возлюбленный мой все скрипел зубами да шарил по кровати рукой в поисках противника, потом не выдержал – вскочил с постели, разгромил шкаф, приняв его за Шубина, затем за сервант принялся. До того дошел, что обои во всех возможных местах ободрал, а когда квартира стала ни на что не похожа, воскликнул злобно:
   – Судью на мыло! Убью! На мыло судью!
   Наутро, как бы тяжело мне ни было принять это решение, я все же сказала Ивану, что так дальше продолжаться не может и нам придется расстаться.
   Возлюбленный мой ушел, как настоящий мужчина – молча оделся и хлопнул дверью, а вторую кровать мне оставил в вечное пользование, наверное, за причиненный материальный ущерб.
   Ничего не оставалось делать, как нанять маляров-ремонтников и навести порядок в разгромленной квартире. Утром, уходя на тренировку, я впускала их в дом, а вечером, придя, выпускала. Их было двое. Один – с всклокоченными волосами, которые, как мне казалось, он никогда не расчесывал; он увлекался футболом и все интересовался моей спортивной карьерой. Звали его Игорем – он был старше меня на семь лет. Второй очень выигрышно смотрелся на фоне всклокоченного непромытого Игоря... По крайней мере, он был причесанный и более или менее аккуратный, насколько это вообще возможно при занятиях постоянными ремонтами. Он был старше меня на пять лет, и звали его Геной, Геннадием Дубовым.
   И что на меня нашло тогда – не знаю. У меня как раз был тогда двадцать второй день рождения. Мама приехать на него не смогла (она вот уже три года назад вышла замуж и переехала жить к супругу в другой город), Людка, как назло, уехала в турпоездку, баба Зоя укатила в пансионат, сердце подлечить. Пожарный мой не объявлялся – наверное, все пожары тушил, капитан еще не успел обогнуть земной шар, боксер мстил Гарику Шубину, а мною овладела тоска.
   – У меня сегодня день рождения, – проболталась я, когда пришла с работы.
   – Ой! Поздравляем вас! Как же вы в таком бардаке его отмечать-то будете? – участливо поинтересовался всклокоченный.
   – А я его вообще отмечать не буду, – уныло заявила я.
   – Если б я сегодня на футбол не собирался, я вас, Дуня, в ресторан какой-нибудь повел бы.
   – А давайте я с вами посижу, – явно стесняясь, пролепетал Дубов, но я как-то упустила тот факт, что он, в отличие от своего напарника, вести меня никуда не собирался, а предложил лишь посидеть со мной в моей разгромленной квартире. Почему я этого не заметила? Да потому, что нельзя влюбляться в первого встречного, а я только и делала, что влюблялась во всех подряд начиная с того момента, как потеряла впервые свою девственность.
   – Оставайтесь, – словно зачарованная, ответила я.
   И мы просидели до рассвета, почти ни о чем не говоря – так, о незначительных пустяках.
   – А я не умею плавать, – заявил Дубов, но сказано это было без сожаления, каким-то повседневным тоном. Я же, сама не знаю, зачем, предложила ему походить бесплатно в бассейн в мою группу переростков (к тому времени я уже перешла на тренерскую работу) – вероятно, таким образом решила отплатить ему добром за то, что он не оставил меня одну-одинешеньку отмечать свой двадцать второй день рождения в разгромленной квартире. Ну, и еще потому, что уже влюбилась, конечно.
   – Не-ет, – протянул он, – я при детях стесняться буду. Вот если б я один...
   – Ну да, я как-то не подумала. Приходи в любой день, кроме субботы и воскресенья, к восьми вечера. Спросишь у вахтера Дуню Перепелкину, он тебе скажет, где меня найти, – и я написала ему адрес бассейна и как к нему лучше пройти от метро, чтобы Геннадий ни в коем случае не заблудился и не пришел в какое-нибудь другое место.
   Еще в эту ночь Дубов признался мне в своей симпатии ко мне:
   – Ты мне сразу понравилась – как только я тебя увидел, но не бойся – я к тебе в первый раз приставать не буду, потому что это некрасиво.
   «Надо же, какой воспитанный, неиспорченный юноша! – подумала я. – А может, он тоже девственник?» – Его поведение поразило и восхитило меня до глубины души, а утром я поняла, что опять влюбилась.
   На третий день после той невинной и одновременно значимой для меня ночи Геннадий пришел в бассейн к восьми часам и предстал передо мной...
   Ужас! Я даже не узнала его! Только присмотревшись, поняла, что на тумбе стоит человек, которого я полюбила три дня тому назад.
   Он стоял в купальном костюме, состоящем из хлопчатобумажного трико длиною до середины икр, в красно-белую полоску, до неприличия обтягивающего крепкие его ляжки и то, что называется мужским достоинством (мне даже вспомнился манекен из магазина нижнего белья, на который были натянуты эластичные плавки, а внутрь подложен огромный гранат, чтобы покупатель не перепутал их с дамскими трусиками), и такого же качества и расцветки майки с сильно выхваченной проймой. Резиновая шапочка розового цвета ставила жирную точку в образе Геннадия, готового к обучению плаванию.
   – Дуня! Я пришел, как обещал! – Его голос в бассейне звучал совсем иначе – непривычно, глухо как-то.
   – Я очень рада! – Я действительно была рада – меня уже не смущал его костюм с розовой шапочкой, напротив, этот наряд показался мне оригинальным, необычным, эксцентричным даже, отчего я еще больше очаровалась своим избранником. – Вот пенопласт. Держись за него и попытайся отработать движения ногами.
   – Мне что – нырять надо?! – изумленно спросил он, а в глазах его застыл ужас.
   – Спускайся по лесенке, – сказала я так мягко, насколько была способна.
   Геннадий осторожно подошел к лестнице, с опаской опустился на одну ступень вниз и застыл в нерешительности.
   – Не бойся, не бойся! – подбодрила я его, и он сделал еще один шаг вниз, выпрямил ногу и, крепко вцепившись в поручень, попробовал воду большим пальцем левой ноги.
   – Ой! Ой! Ой! – И Геннадий судорожно принялся карабкаться вверх по лестнице.
   – Что такое? – спросила я испуганно – такое впечатление, что его краб за палец цапнул. Только откуда в бассейне с хлоркой могут быть крабы?
   – Вода ледяная! Ледяная! Ой! Ой! – Он так суетился, так хотел побыстрее вылезти наверх, что поскользнулся и, рухнув в воду, заорал во всю глотку: – Тону! Тону! Спасите! Помогите! Караул!
   – Встань на ноги! Слышишь?! – кричала я, протягивая ему руки.
   Наконец он встал на ноги – уровень воды пришелся по ту самую красную полоску на его купальном костюме, которая аккурат была прочерчена на самом интересном месте.
   – Нет! Нет! Я плавать учиться не буду, я тебе лучше обои на кухне поклею! – прогремел он и бросился в раздевалку.
   «Надо же, какой беспомощный! Не то что Иван Дрыков!» – умилилась я.
   На следующий день Игорь, напарник Геннадия, на работу не явился: они сообща решили, что я теперь – девушка Дубова и что ремонт он мне как-нибудь сам сделает, бесплатно и не торопясь, в промежутках между другими заказами.
   Так незаметно Гена влился в мою жизнь – как капля воды в мощный речной поток. Сначала он приходил после работы, дабы доделать начатое в моей квартире дело, но обои обдирал медленно – сорвет кусок и стоит, смотрит, будто прицеливаясь: то с одной стороны, то с другой, а иной раз сядет на корточки и сосредоточенно в серую бетонную стену вглядывается. Так и время пройдет неуловимо – не успеешь оглянуться, как стрелки часов уже третий час ночи показывают. Метро закрыто. Домой ехать уже поздно.
   – Да ты оставайся, – говорю я.
   – Ой! Спасибо большое! – отвечает Дубов и смотрит на меня с благодарностью.
   Неделю спустя он уже и вовсе никуда в три часа ночи не порывался уходить, а с восьми вечера начинал бросать жадные взгляды на холодильник.
   Еще через неделю он приходил ко мне, как к себе домой, ужинал и, растянувшись на диване, увлеченно смотрел телевизор посреди разгромленной квартиры с ободранными обоями.
   А что же я? Я сидела возле него, и он был для меня вместо телевизора. Ну что можно требовать с влюбленной девушки, да еще и искусственницы, оторванной от материнской груди пяти недель от роду?
   Естественно, за две недели совместной жизни мы не только телевизор смотрели. За это время после долгого перерыва я вновь потеряла свою девственность. Просто поразительно! Сколько же мне суждено в девках-то ходить?! Все мое существо сопротивлялось этому не пойми кем навязанному мне целомудрию, и, после того как я отдалась Дубову в третий раз и после третьей ночи любви осталась девственной, доказательством чему в бесчисленный раз явилось алое пятно на атласной простыне, будто упавший ненароком с потолка лепесток розы, я заподозрила что-то неладное. Задумалась.
   «А уж не потому ли это все время происходит, что я искусственница? – вдруг пришло мне в голову. – Неполноценный ребенок, оторванный от груди матери пяти недель от роду?!»
   Поначалу я было успокоилась – нашла наконец-то ответ на мучивший меня вот уж два с лишним года вопрос о надоевшей и докучливой девственности своей, которая упрямо не желает теряться, но неожиданно задалась новым вопросом: какая может существовать связь между материнской грудью и моей невинностью, которая никак не может оставить меня в покое?
   «Наверное, дело тут не в том, что я искусственница! Дело тут совсем в другом. Может, в моей гениальности, которой я обладала в детстве?»
   Это объяснение показалось мне более правдоподобным, нежели первое, лишь смущало некоторой неопределенностью – я все никак не могла соединить воедино детскую гениальность с теперешней неистребимой девственностью.
   «Нет, нет, нет! – думала я, когда на белую атласную простыню в очередной раз слетел алый лепесток розы. – Дело тут вовсе не в том, что я искусственница, и не в моей гениальности! Нет! Дело тут... в бегемоте! Именно в том гиппопотаме из Московского зоопарка, который, повернувшись ко мне задом, самым бестактным образом открыл по мне сначала длинную пулеметную очередь из застоявшихся в его кишечнике шоколадного цвета зловонных пробок, а затем окатил мощной струей, как из брандспойта, с головы до ног. В результате чего все гениальные способности были мною утрачены – взмыли в облака и бесследно исчезли. Взамен добряк-бегемот наделил меня вечной девственностью, которую можно было очень выгодно использовать. Можно-то оно, конечно, можно – но я не использовала ни разу. Вот взять, к примеру, мою одноклассницу Ивашкину. У нее была мечта – кому бы подороже продать свою девственность? Я все еще удивлялась, глядя на ее кривые ноги «колесом», жидкие волосы и бесцветное, ничем не примечательное лицо, но Ивашкина все же сумела выжать из своей невинности прок – к тому же немалый. Она вышла замуж за итальянца – очень богатого человека и совсем нестарого, и теперь закатывает истерики не родителям этажом выше, где мы с мамой жили раньше, а посреди живописных плантаций винограда и олив, под лазурным небом, и не кому-нибудь, а красавцу-мужу, который в тысячу раз симпатичнее нее (я его своими глазами видела, когда они приезжали к Ивашкиным родителям).
   Но я – не Ивашкина! Я все равно не смогу как следует воспользоваться своим странным даром, – подумала я и на следующий день пошла к гинекологу, припомнив встречу в поликлинике со странной бабкой шесть лет тому назад: она еще в летний дождливый день вырядилась в зимнее терракотовое пальто и бобровую, протертую до мездры шапку «пирожок». – Уж если той старухе гинеколог помог разобраться в том, что голова у нее мерзнет оттого, что она десять лет не живет половой жизнью, то и причину моей аномальной девственности он, несомненно, разгадает», – решила я и отправилась в женскую консультацию.
   Вслед за неприятной процедурой осмотра мой участковый врач Федорова спросила:
   – А вы, голубушка, случайно плаванием не занимаетесь? – Она попала не в бровь, а в глаз своим вопросом. Кто бы мог подумать!
   – Да, с восьми лет, – несколько ошалело призналась я.
   – Ну так не переживайте. Для пловчих это дело обычное. – И она ударилась в научное объяснение моей престранной особенности организма, но я следила не за нитью ее рассуждения, а наблюдала, как забавно при произнесении каждого слова дергается ее нос. «Она будто носом говорит!» – подумала я, и из всего сказанного поняла только, что внутри меня существует нечто похожее на эластичную пластину, которую очень сложно продырявить, как колготки в двести «ден».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация