А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Идеал фантазии (Екатерина Дашкова)" (страница 2)

   Да, что ту, что другую сестрицу господь красотой обидел. Обидел жестоко: обе выдались собой мужиковаты и грубо вытесаны. Однако Елизавета Романовна уродилась с нравом затейливым, книжек в руки не брала, зато любую мужскую компанию могла так развеселить, что дым коромыслом завьется… Кстати, и трубкой дымила, и дымные зелья хлестала – голштинский капрал позавидует, за что и любил ее охочий до простых, крепких развлечений Петр Федорович. Ну а Катерине Романовне только бы умственные беседы вести да ученостью своей кичиться. Князь Дашков полагал это свойство в даме вовсе даже неприличным, а потому был немало изумлен, когда оказалось, что именно на этой почве Екатерина Алексеевна заинтересовалась его супругой. Когда великий князь и великая княгиня были приглашены на торжественный обед к канцлеру, Екатерина Алексеевна изволили уронить веер. Катерина Романовна его поспешно подняла и вернула владелице, сопроводив сие какой-то латинской тарабарщиной, которую Дашков не понял, конечно, ибо никогда себя лишним умственным грузом не затруднял. Однако Екатерине Алексеевне тарабарщина сия оказалась знакома. Она ответствовала на том же наречии и веер молодой Дашковой изволила подарить на память об сем вечере и в честь знакомства. Это она уже выразила человеческими словами – на всем понятном французском языке.
   Надо было видеть, как засверкали маленькие глазки княгини! Как она смотрела на Екатерину Алексеевну! Как прижимала украдкой этот веер к губам! Как пылко восклицала, что станет хранить драгоценный дар всю свою жизнь и последнею волею ее будет – положить его вместе с нею во гроб! Лицо ее сияло, и, честное слово, собственная жена показалась князю Дашкову почти хорошенькой.
   Екатерина Алексеевна, судя по всему, была тронута изъявлениями такой преданности и поглядывала на Катерину Романовну весьма дружески.
   Князь Дашков усмехнулся. Ситуация показалась ему весьма пикантной. Поскольку всем, близким ко двору, было известно, что великая княгиня к мужской красоте неравнодушна, Михаил Иванович не единожды ловил на себе игривый взор ее очей. Петр Федорович тоже замечал сие и даже пошучивал фривольно по этому поводу, не изъявляя, правда, ни малейшей ревности, ибо к супруге своей был совершенно равнодушен и даже забавлялся утренними беседами с нею и ее любовником Станиславом-Августом Понятовским, завтракая с ними по-семейному. То есть князь Михаил не исключал, что ему может-таки выпасть счастливый случай сделаться фаворитом будущей императрицы, сохранив при этом расположение будущего императора. И коли его любовница с его женою подружатся, то жизнь князя Дашкова вовсе сделается приятной и веселой.
   Однако вот какая однажды произошла история…
   Катерина Романовна, родившая уже дочь Анастасию, вновь забеременела. Что делать, приходилось и в этом отдавать дань условностям! Однако она надеялась, что сделает из своих детей существа совершенные, а потому мирилась с необходимостью производить на свет потомство. Итак, она с часу на час ожидала разрешения от вторых родов. Как и подобает доброму супругу, Михаил Иванович отправился в Москву, дабы присутствовать при сем великом событии: рождении сына-первенца. Ведь все повивальные бабки предсказывали, что непременно, по всем приметам будет сын. А назвать его решено было Павлом – в честь отпрыска великого князя и великой княгини.
   С выездом из Петербурга князь Михаил задержался – сопровождал Петра Федоровича и Екатерину Алексеевну в поездке в Ораниенбаум. При этом он простудился. Заметив, что Дашков непрестанно чихает и кашляет, великий князь приказал лечить его водкою, растирая наружные члены и непременно давая принимать огненное зелье внутрь. После сих растираний и принятий Михаил Иванович пришел в чрезвычайно веселое состояние духа, а поскольку не переставал лечиться и по пути из Петербурга в Москву, то прибыл в старую столицу в состоянии, весьма далеком от земных забот. Голова его была винными парами столь затуманена, что ему отчего-то возомнилось, будто едет он на званый вечер к тетке своей Новосильцевой. Туда и велел кучеру везти его.
   Тетушка, увидав племянника мертвецки пьяным и выслушав бессвязный рассказ о поездке в Ораниенбаум, рассудила, что отпустить его в таком виде к жене, ожидающей разрешения от родов, будет просто глупо. И уложила его спать, послав, однако, известить мать Дашкова, что Мишенька жив и здоров, вот только ножки его, бедного, не держат, поскольку был удостоен слишком щедрых милостей великого князя и великой княгини.
   Доклад сей, по несчастной случайности, подслушала Катерина Романовна…
   Известно, что беременные женщины частенько мешаются в уме, тем паче – на самом пороге разрешения. Такое вот помешательство и содеялось с супругою князя Михаила: бог весть отчего она вообразила, что он болен и пребывает при смерти, только сие от нее тщательно скрывают. Тайно, с помощью запуганной ею повитухи, она выбралась из дому и поехала туда, где находился обожаемый супруг… Хоть князь Михаил не любил жены, а все ж ему лестно было потом вспоминать, с какими блуждающими очами явилась Катерина Романовна в его опочивальне, как вперила в него, лежащего в постели, взор, а потом грянулась в беспамятстве об пол… Ее едва успели отвезти в дом старшей княгини Дашковой, как она произвела на свет чаемого сына.
   И все вздохнули с облегчением, поскольку роды прошли благополучно, несмотря на безумный поступок молодой княгини.
   …Ах, боже мой, кто бы только знал, что содеялось с Катериной Романовной в то мгновение, когда она услышала эти отвратительные, постыдные слова: «Был удостоен щедрых милостей великой княгини…» Отчего-то упоминание о великом князе Катерина Романовна пропустила мимо ушей, попросту не расслышала. Да и то сказать – в голове толчками била кровь, в ушах шумело, мудрено ль не расслышать… Довольно того, что она умирала от скуки в Москве, не получая вестей от великой княгини Екатерины. Раньше думала, дескать, столь совершенное сочетание ума и красоты в одном лице невозможно. Однако при виде Екатерины Алексеевны поняла – возможно, ибо вот оно! И, конечно, сердце у нее едва не остановилось, когда она вообразила эту прекрасную, умную, печальную, обожаемую женщину (с первой минуты их встречи обожаемую!), сделавшуюся игрушкою этого глупца, этого смазливого и порочного человека – Дашкова! Супруга своего Катерина Романовна презирала до судорог, однако очень хорошо умела делать вид, будто испытывает к нему нежную привязанность. Она понимала, что от исполнения супружеских обязанностей женщине отвертеться невозможно, это все те же уступки общественным условностям, на которые надобно идти, пусть даже и скрипя зубами от отвращения (даже будущим императрицам приходится эти уступки делать!), но вообразить, будто небесный ангел Екатерина Алексеевна по доброй воле отдалась мужчине… животному…
   Молодой княгине Дашковой немедленно нужно было убедиться, что сие ложь. Она не помнила, как убедила повитуху себя сопровождать, как добралась до дома Новосильцевой… И лишь только бросила взгляд на супруга, лежавшего в постели и делавшего неверные движения руками и ногами, лишь только увидела эти блуждающие, кровью налитые глаза, как поняла тем внутренним прозрением, которое дается женщинам, стоящим на пороге смерти (а она в то мгновение истинно была на пороге смерти от истощения нравственных и физических сил!): все ложь, все бред! Ничего не случилось дурного с Екатериною, она по-прежнему остается ангелом чистоты и идеалом фантазии, ее можно обожать с прежней нежностью, их с Катериной Романовной дружба нечистым мужским началом не запятнана!
   Конечно, на ее бедную голову обрушились громы и молнии свекрови и мужа. Этот глупец возомнил, будто жена тревожилась о его здоровье! Катерина Романовна, несмотря на молодость, была достаточно умна, чтобы знать: мужчинами легко управлять с помощью их собственных заблуждений, а потому князя Михаила не разубеждала. Лежала в постели, отдыхая после родов, и продолжала воображать себе ту книгу, которую когда-нибудь напишет, – историю собственной жизни, и потихоньку хихикала, представляя, как умилит будущих читателей, изображая свою пылкую страсть к супругу…
   «Не надо забывать, что для меня разлука с молодым мужем была верхом несчастья тем более, что я легко увлекалась всем и с трудом могла управлять своим чувством, живым и пылким от природы… Если только не увижу князя своими собственными глазами, то не переживу своих сомнений о его несчастье!» – вот что она напишет в книге. И все прочее в этом же роде.
   А также она напишет, что охотно предавалась бы радостям простой сельской жизни в обществе только лишь обожаемого супруга и деточек, да вот беда – надобно ехать в Петербург, который никогда не казался ей хорош, мил и роскошен, а все в нем было одушевлено только ее, княгини Дашковой, собственной мыслью – о великой княгине Екатерине! Впрочем, нет. Таких интимностей допускать не стоит. О трепете сердца следует писать осторожно…
   Катерина Романовна была безумно рада предстоящему переезду в Петербург. Она не сомневалась – она знала доподлинно, что великая княгиня несчастна в супружестве, а значит, нуждается в помощи Катерины Дашковой!
   Вот откуда взялось это убеждение: среди Воронцовых и Дашковых Елизавета Романовна, фаворитка великого князя Петра Федоровича, с каждым днем пользовалась все большим уважением. Поскольку императрица Елизавета Петровна тяжело болела и вот-вот должна была отойти в мир иной, и никто не знал, какими переменами окажется чревато новое царствование (причудливый нрав наследника был хорошо известен!), рассчитывать приходилось только на любовницу будущего государя. Ходили уже слухи, будто Петр не скрывает отвращения к жене, намерен отправить ее в монастырь, заменив фавориткою, даже обвенчавшись с Воронцовой… Все, даже дядюшка-канцлер, искали теперь ее благосклонности. Все, кроме Катерины Романовны, которая сестрицу ненавидела именно из-за ее искренней одержимости этими животными – мужчинами
   В том, что великий князь Петр именно животное, а ничто другое, Катерине Романовне приходилось убеждаться очень часто.
   Наследник обласкал Дашковых и приказал им бывать у него ежедневно. Катерина же Романовна решила присутствовать на его приемах только в самых крайних случаях, чтобы не подать повода к неудовольствию. Это самопожертвование было неизбежным, чтобы видеться с Екатериной Алексеевной и поддерживать ее дружеское расположение, в котором молодая Дашкова каждый день все больше и больше убеждалась.
   Отчуждение ее от партии Петра и решительное предпочтение его супруги было им замечено, и он скоро дал княгине это почувствовать. Однажды, отозвав Катерину Романовну в сторону, он изрек наставительно:
   – Дитя мое, вам бы не мешало помнить, что водить хлеб-соль с честными дураками, подобными вашей сестре и мне, гораздо безопаснее, чем с теми великими умниками, которые выжмут из апельсина сок, а корки бросят под ноги.
   Катерина Романовна поначалу ничего не поняла из этого намека и с полной наивностью ответила Петру: мол, тетка его, императрица, советовала платить дань равного почтения как великому князю, так и великой княгине. Петр усмехнулся и ничего более не сказал.
   Как ни силилась Катерина Романовна больше времени проводить с «идеалом фантазии», все же часто избегать общества наследника было невозможно. Это общество иногда принимало вид казармы, где табачный дым и голштинские генералы были любимым развлечением Петра. Эти офицеры были большей частью капралы и сержанты прусской армии, истинные дети немецких сапожников, самый нижний осадок народных слоев. И эта сволочь[2] нищих генералов была приятна великому князю! Разговор происходил на таком диком полунемецком языке, что некоторое знание его было совершенно необходимо тому, кто не хотел сделаться посмешищем на этой августейшей сходке.
   В то же время у великой княгини собиралось умное, изящное и благопристойное общество! Под влиянием такой прелести Катерина Романовна не могла даже одной минуты колебаться в выборе своей партии, и со стороны Екатерины Алексеевны она видела постоянно возраставшее расположение к себе.
   Великая княгиня жила в Петергофе, где ей было позволено один раз в неделю видеть своего сына Павла. На обратном пути отсюда она нередко заезжала к Дашковой и увозила ее с собой проводить вместе остаток вечера. Катерина Романовна получала от нее записки, если что-нибудь мешало видеться лично, и таким образом между ними завязалась искренняя и откровенная переписка, которая усиливала и укрепляла задушевную привязанность молодой Дашковой к Екатерине Алексеевне. И она не переставала дивиться чистоте души этой прекрасной женщины, которая так крепко дружила с сестрой фаворитки мужа, так доверяла ей. Воистину – редкостная натура!
   Катерина Романовна не только любовалась своей очаровательной подругой, то и дело находя удобный повод ей ручку поцеловать, либо в плечико чмокнуть, либо перебрать дрожащими от волнения пальцами ленту ее пояса, либо коснуться губами локона, выбившегося из прически, – но и размышляла о будущем.
   Ну почему так несправедливо судит порою Провидение?! Умная, просвещенная великая княгиня может в любую минуту оказаться заживо погребенной в монастыре по прихоти своего взбалмошного супруга, и судьба державы перейдет в руки этого глупого и недостойного существа. Ах, кабы во главе Российского государства встала Екатерина Алексеевна! В ней таятся задатки великой женщины, это существо иное, чем умирающая императрица Елизавета Петровна, которая всю жизнь плясала под дудку своих многочисленных любовников! Какое государство могла бы создать Екатерина… особенно если бы в числе советников ее – вернее, советчиц – оказалась княгиня Дашкова!
   Но чтобы оказаться в числе советчиц императрицы, нужно сперва сделать великую княгиню этой самой императрицею. Причем – не безвольной, забитой тенью при самодурном муже, а единовластной государыней!
   Катерина Романовна была убеждена, что мысль сия могла осенить лишь ее многомудрую головушку, самой-то Екатерине Алексеевне такое на ум не придет. И она задалась целью как можно скорее довести свое намерение до сведения той, которую уже не шуточно вознамерилась возвести на престол российский.

   Княгиня Дашкова не единожды убеждалась, что в жизни великих людей, таких, как она, сплошь и рядом бывает: что-то задумаешь, а обстоятельства сами собой немедленно начинают этому благоприятствовать.
   Около середины декабря 1761 года было объявлено, что императрица Елизавета Петровна, которая долго болела, уже не оправится – не проживет и нескольких дней. Катерина Романовна в это время тоже занемогла, но, конечно, не смогла улежать в постели, опасаясь за участь своей обожаемой подруги в случае перемены царствования. Настала пора действовать! 20 декабря, в полночь, Катерина Романовна поднялась с постели, завернулась в теплую шубу и велела заложить карету. Она отправилась в деревянный дворец на Мойке, где тогда жила великая княгиня. Выйдя из кареты на некотором расстоянии от дворца, Катерина Романовна прошла пешком к заднему крыльцу, чтоб невидимкой юркнуть в комнаты подруги. Загвоздка была только в том, что она совершенно не знала, куда идти, где эти самые комнаты расположены, ибо в этом дворце ей бывать еще не приходилось, да и в свои приватные помещения императрица ее не допускала.
   К счастью, лишь подойдя к черному ходу, Дашкова встретила первую горничную великой княгини, Катерину Ивановну, которая узнала ночную посетительницу и немало испугалась ее появлению. Дашкова с горячностью попросила немедленно проводить ее в комнаты великой княгини.
   – Она в постели, – осмелилась перечить горничная.
   – Ничего, – пылко воскликнула Дашкова, – мне непременно надобно говорить с ней сейчас же!
   Служанка мешкала, однако Дашкова возвысила голос:
   – Да ты что?! Или тебе не известна моя преданность твоей госпоже? Да знай, что я здесь ради ее великого будущего!
   Не раз бывало подмечено, что даже существа примитивные могут чувствовать душевный и телесный трепет, когда встречаются лицом к лицу с особами, которым предназначено сыграть не просто бытовую, но историческую роль на арене жизни. Служанка вдруг задрожала и кинулась бежать – докладывать великой княгине о появлении ее вернейшей сторонницы. Дашкова решила не ждать в приемной, а последовала в спальню великой княгини. Служанка вошла в альков, занавеси коего были задернуты, и принялась что-то говорить.
   – Дашкова? – послышался голос Екатерины. – Ты с ума сошла, Катерина Ивановна. Да ведь Дашкова больна, в постели лежит.
   Служанка что-то прошелестела.
   – Ну хорошо, – встревоженно проговорила наконец великая княгиня, – ежели она не в себе, то приведи ее.
   «Она своим ушам не верит, – поняла Катерина Романовна, – и не хочет при служанке открывать свое расположение ко мне! Иначе воскричала бы: „Ради бога, если это действительно Дашкова, ведите ее ко мне немедленно!“»
   Служанка вышла из алькова, и в это время Катерина Романовна увидела, как его противоположные края раздвинулись и оттуда показалась фигура гвардейского офицера. Бросив на княгиню неприязненный взгляд, офицер удалился. Дашкова в первую минуту была немало изумлена, однако тотчас догадалась, что ее подруга пытается обеспечить свою безопасность и держит при себе охрану.
   Наивность великой княгини немало позабавила Катерину Романовну. Неужели какой-то офицер сможет сопротивляться наследнику престола, почти императору, если тот насильственно пожелает осуществить над супругою свои права или дерзнуть причинить ей иное зло? Нет, нужно действовать, немедленно действовать!
   Она ворвалась в альков.
   Екатерина Алексеевна уставилась на нее со странной улыбкою, которая сначала показалась Дашковой насмешливой, а потом – просто удивленной и растерянной. Только тут она вспомнила, что, одушевляемая своими великими замыслами, сорвалась с постели, не дав себе труда толком одеться: просто накинула на рубаху мужнин халат да шубу сверху. На босых ногах были валенки, на голове – платок.
   – Милая княгиня, – наконец смогла разомкнуть уста Екатерина Алексеевна, – прежде чем вы объясните мне, что вас побудило в такое необыкновенное время явиться сюда, отогрейтесь. Вы решительно пренебрегаете своим здоровьем, которое так дорого мне. Катерина Ивановна, подай горячего вина княгине! А вы извольте сесть и укутать ноги одеялом, – приказала она, похлопав по краю своей постели.
   – Нет нужды в вине! – пылко воскликнула Дашкова, сбрасывая валенки нога об ногу, легко вспрыгивая на постель, хватая горячие руки Екатерины Алексеевны своими, ледяными, и покрывая их тысячью поцелуев. – При настоящем порядке вещей, когда императрица стоит на краю гроба, я не могу больше выносить мысли о той неизвестности, которая ожидает вас с новым событием. Неужели нет никаких средств против грозящей опасности, которая мрачной тучей висит над вашей головой? Во имя неба, доверьтесь мне. Я оправдаю ваше доверие и докажу вам, что я более чем достойна его. Есть ли у вас какой-нибудь план, какая-нибудь предосторожность для вашего спасения? Благоволите ли вы дать приказания и уполномочить меня распоряжением?
   Великая княгиня сделала попытку вырвать свои руки из рук Дашковой, да так и не смогла, а потому прижала их к своему сердцу:
   – Я искренно, невыразимо благодарю вас, моя любезная княгиня, и с полной откровенностью объявляю вам, что не имею никакого плана, ни к чему не стремлюсь и в одно верю: что бы ни случилось, я все вынесу великодушно. Поэтому поручаю себя провидению и только на его помощь надеюсь.
   Дашкова смотрела на ее растрепавшиеся волосы, на нежное, озаренное свечкой лицо. Она обожала Екатерину! Трепет, который воцарился во всем ее теле при виде обнажившихся плеч великой княгини, казался ей священным.
   Ну да, она ведь смотрела на плечи будущей императрицы, где ж тут не вострепетать!
   Ночь, проведенная на постели великой княгини за пылкими беседами о будущем, кончилась, увы, просто кошмарно быстро. С неохотою уходя, Дашкова вновь увидела того же офицера, который прошмыгнул в спальню Екатерины Алексеевны, дабы поскорее приступить к своим обязанностям охранника. Дашкова одобрительно кивнула такой ретивости, но усмехнулась: конечно, у великой княгини много друзей, однако никто из них не додумался до того, до чего додумалась подруга!

   Спустя пять дней императрица Елизавета Петровна покинула сей мир. Тело ее стояло не погребенным в церкви шесть недель; около него попеременно дежурили статс-дамы. Екатерина Алексеевна, как из-за чувства искреннего уважения к памяти своей тетки и благодетельницы, так и желая возбудить к себе внимание со стороны общества, навещала прах Елизаветы каждый день. Иначе вел себя Петр Федорович. Он редко заходил в похоронную комнату, а если и бывал, то как будто для того, чтобы показать всю свою пустоту и презрение к собственному достоинству. Он шептался и смеялся с дежурными дамами, передразнивал священников и замечал недостатки в дисциплине офицеров и даже простых часовых, недостатки в одежде, в повязке галстуков, в объеме буклей и в покрое мундиров. И грозил, что все переделает по образу и подобию прусской армии!
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация