А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Погонщик" (страница 1)

   Евгений Чигрин
   Погонщик

   Евгений Рейн
   Диковинные образы

   Читая и перечитывая стихи Евгения Чигрина, сталкиваешься с особым, только ему присущим поэтическим миром. Чигрин – поэт подробный и очень внимательный. Любые суждения о данном поэте я бы начал с языка его стихов. Это язык живой, богатый, пластичный и очень разнообразный. У поэта Евгения Чигрина в стихах лицо, а не маска. Талант его несомненен.
   В 1857 году Лев Толстой, прочитав стихотворение Афанасия Фета «Ещё майская ночь», писал В. П. Боткину: «Прелестно! И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов». Сам же Афанасий Фет в ответ на упрёки «позитивистских критиков» говорил, что поэт совсем не то, что они полагают, – а это всего лишь бессмысленный человек, пишущий бессмысленные слова. Всего лишь…
   Стихи Евгения Чигрина полны таких бессмысленных слов. Что-то совсем детское, яркое, щебечущее, как тропические птицы. Эта книга похожа на коллекцию почтовых марок, на игру с географическими картами.

Фиолетовый цвет Феодосии – сумерки… Свет
Симпатичной кофейни вблизи айвазовского моря.
Бесноватые чайки кричат с передышками бред,
Белопенные волны подобны осколкам фарфора.
В Киммерии нетрудной так правильно пить не спеша
Эти красные вина за жёлто-блакитные гривны,
По глотку поднимайся по строфам поэтов, душа,
Обретавшихся здесь, сочинивших нескучные гимны,

А вернее – упрятавших в слово живинку-тоску,
Обогретые камни да бьющие колером степи,
Чебуречную жизнь да цирюльника скрипку… Смогу
Что припомнить ещё? Ну какие искусные сцепы?
Этой улочкой брёл фантазёр и обманщиков брат,
Самый светлый алкаш, мореход сухопутных видений —
Молчаливый Гриневский в свой парусный солнечный ад:
Галерейная, 10, где только четыре ступени…

Этой улочкой шёл, видел эти густые кусты,
Фиолетовый цвет, может, самый спокойный на свете…
Наливайся, стакан, опрокинем за буквы-труды,
Нищету к нищете, понимающий музыку ветер,
И случайную жизнь, и считающий денежки порт,
За пустое кафе побелевшей акацией Каффы,
За сливовое море: медузы, актинии, йод,
Да пиратские клады, где золото, жемчуг, аграфы!

   Но детское и яркое – безусловные признаки настоящей поэзии. У Чигрина своя, незаёмная лирическая дерзость. Быть может, от его нестоличного провинциального происхождения, а может быть, оттого, что он сохранил в душе удивление мальчика перед картинкой в книге о путешествии, перед бабочкой в сачке, перед птицей, распевающей на ветке. Словарь Чигрина пёстр и свеж, эпитеты похожи на коктебельскую гальку, облитую волной прилива…

Колыбельного места осенний надлом,
В жёлтых жалобах мокнет листва.
Из бороздок пластинки опять Сент-Коломб,
С этим галлом в печаль голова
Окунается, ровно в густой кальвадос,
Зарывается в молодость так,
Что опять и разлука, и страсти всерьёз,
И в кино – фантомасами страх…
(Из стихотворения «Воспоминание
под музыку Сент-Коломба»)

   …Евгений Чигрин пришёл в поэзию в холостое и катастрофически пустое время. Кончены пути авангарда, реализма, модерна... И мы на пустыре – непонятно, что делать? Но остаётся «стиха виноградное мясо», как сказал Осип Мандельштам. И это есть в поэзии Чигрина. Он безусловный поэт. Ему являются собственные диковинные образы.
   Давид Самойлов как-то пошутил, что поэты, которые хотят писать стихи, но не знают, как за это приняться, называют себя авангардистами. Евгений Чигрин безусловно знает, как за это приняться.

   ОСТРОВИСТЫЕ ЗЕМЛИ

   БАЛАГАННОЕ

   …То ли бухта Трепанга, то ли
   Мореход в химеричном сне —
   Это снится воронье море,
   Острова в голубом окне,
   Где казалось: кино продлится,
   Отворит дурак шапито,
   И потешная вспыхнет птица,
   И поскачет конёк в пальто…
   Это снится эксцентрик с айном,
   Смешан бред с берегами, где
   Любовался оттенком чайным,
   Понимал в колдовской дуде,

   Как свинья в апельсинах. Этим
   Перепутаны карты все?
   Вот и катится жизнь «с приветом»
   На неправильном колесе.
   Или правильном?.. Кто ответит? —
   То ли ангел, смотрящий за…
   То ли Зверь, что меня приметит,
   В преисподнюю подвозя?..
   Старый остров (большая рыба),
   Никаким Ихтиандром не…
   Остальное мура и липа
   И т. д. и т. п. извне.

   СКОЛЬКО ХОЧЕШЬ

   Сколько хочешь могу как придурок смотреть
   На фигурки, в какие Гоген
   Превратиться сумел: в эту тёмную медь —
   В телеса таитянских камен,
   В этот колер, замешанный на ворожбе,
   Листик пальмы, густой тамаринд,
   В это солнце лежливое, слышишь, как «ж»
   В обленившемся слове звучит?
   Вот вахина лежит, как лежала вчера,
   Завернувшись в свою наготу,
   И чернеет не идол? Скорее гора?
   Заслоняет лагуну? Звезду?
   В этом свете что хочешь привидится для
   Самопальной неспешной строфы:
   Берега, где от манго краснеет земля,
   Тонет в зарослях крепкой листвы.
   Слышит хлебное дерево птичью возню,
   Духов мёртвых и шелест сестёр,
   Подбираются звери к большому огню
   Слушать тёмных людей разговор…
   В этом свете что хочешь смогу объяснить:
   Сновидения, смыслы, холсты,
   Будто сети, тяну полуночную нить
   Стихотворства, иллюзий, мечты…
   …Как до хижин Гогеновых мне далеко!
   Так Откуда мы? Кто мы? Куда…
   Полстакана, стакан – и вздохнётся легко
   И всплакнётся совсем без труда
   О фигурках, в которых сумел хорошо
   Поселиться, без выкрика SOS —
   Сифилитик, сердечник, искусник, ещё —
   Житель тропиков, жёлтый Христос.

   АНТРОПОМОРФНОЕ

   Словарь реки читается с конца,
   Сначала «я», а после остальное.
   Лицо волны, от солнца золотое,
   Морщинится, как кожа мудреца.
   Лицом к лицу два взрослых существа:
   Животные, а лица человечьи...
   Шипящие куски пространной речи,
   Безвестный слог, воздушная строфа.
   За валуном три Мойры вяжут сеть,
   Вздыхая так, что облако косится,
   Полным-полно в телесном небе ситца,
   Никто не сможет с этим умереть.

   Два зверя пьют мареновый закат,
   В когтях – любовь: безумие, объятье,
   Кипение листается во взгляде
   (Амур с холма залыбился впопад).
   Два зверя век вылакивают так,
   Что чудища воды глотают слюнки...
   Смеркается в ненаселённом пункте,
   Ступает призрак в мёртвенный овраг.
   Карбункулом любви стоит луна
   В небесном своде... ангелы на стрёме
   Бегущих строк, китайской лодки в коме,
   Плывущего в иллюзиях вруна.

   * * *

   …там ловкие сарганы в руки шли,
   Как мифы места, пахнущие зверем,
   И море в луже клюквенной зари
   Дышало дзэн-буддийским недоверьем.
   Там птицей эксцентрической смотрел,
   Держал в руках то ангелов, то нечисть,
   Когда Селена встала на ущерб,
   Старуха с бритвой задвигала речи
   И пряталась в усмешку и врача…
   Там задували демоны причалы
   И след берегового скрипача…
   Не выплакать бемолям этой кары.
   Там жизнь сходила… Аполлон, ты где?
   Такой глушняк. Не вяжется Эллада.
   Я там ловил бамбуковых детей,
   Я там вбирал первопричины ада.

   СИНИЙ КАМЕННЫЙ ДРОЗД

   «Островистые земли…» – промолвишь, и – выпорхнет стих
   Васильковым дроздом, даровитым певцом порубежья.
   И, конечно, оставлен для рифмы-строфы материк,
   Только видится пласт раскурившего жизнь побережья.
   Эта бледная жизнь прямо в вены вошла, как стихи,
   Там шаман ворожил да шумела нетрудная птица,
   Восьмихвостый дракон нарезал за японцем круги —
   Это прошлая явь? Это только печальникам мнится…
   Островистая жизнь – это бухточки, банки, ещё
   Человека в пенсне каторжанские строчки-записки,
   От которых доднесь неуютно, нескучно, нищо:
   Перечтёшь и опять ощутишь пробирающий, низкий
   Сахалинский борей!.. Бывшей жизни – тире и привет! —
   Не теперь пролистнулась пропахшая морем страница.
   «Островитые земли…» – представишь, и – видишь, как свет
   Над лагуной Буссе, над проливом Буссоль серебрится.

   * * *

   Мифическому сыну? Простаку? —
   Поверившему в дар нескучных строчек —
   Придумываю вольную строку,
   Вдыхаю жизнь в пробившийся росточек
   Стихотворенья! – только своего,
   Да в колдовство, которого негусто, —

   Какого цвета это волшебство,
   С которым обнимается искусство?
   С которым бы вино перемешать
   И – шасть в кровать – в блукающие грёзы:
   Смотреть в себя, да музыкой дышать,
   Да смахивать невидимые слёзы.

   * * *

   За осенью, в которой стих подмёрз,
   как Вяземский в халате обветшалом,
   Вдыхая пыль, глотая абрикос,
   чертя судьбу, как блазнится, недаром —
   Взлетает жизнь, забыв в шкафу крыла,
   и пропадает в городе брюхатом,
   Куда спешишь, «бессмертная пора»,
   стегнув себя некачественным матом?
   Куда теперь, расстёгнутым на сто
   сиротств таких, что вспомнился б родитель
   В каком-нибудь заштопанном пальто,
   скорее безучастный небожитель?
   Зане о том, где первый – ничего
   известно не, и в этом не – причина,
   Вдыхай, братан, такое волшебство,
   весь мир, друган, пиитова чужбина,
   Как завернул один из США,
   воткнув перо под бок яйцеголовым.
   ...Я счастлив был (душок от беляша),
   я счастлив был в посёлке вересковом
   Ловить любовь на музыку, забив
   на всё окрест... Кусай меня, столица!
   Куда как «ласков» твой императив.
   (В какой руке везучая синица?).
   Взлетает жизнь за Вяземским, за тем,
   кто свыкся с одинокостью российской,
   Строка, как чёрт, подсказывает темп,
   и ветер бьёт по вывеске буддийской.
   ...Я счастлив был, как джазовый концерт...
   Направо – банк, налево – Якиманка,
   Заляпанная грязью, аки смерд,
   звенящая монетами цыганка.
   Я счастлив был, как колокольный звон,
   как ангел, пропустивший три урока,
   Рифмуй меня с печалями, Плутон,
   драконь, октябрь, циничностью итога,
   Я был затем, чтоб, вспыхнув, поминать,
   по буквочке выкуривая слово,
   Целуя охренительное «вспять»
   в ещё одном... от Рождества Христова.

   СЛИШКОМ МНОГО СТРЕЛКОВ

   Ольге Моисеевой
   Засыпая, впадаешь в виденья, как тот пионер…
   И покойный собрат говорит: порубежье, граница,
   И зима открывает страницы жемчужных химер,
   И, взлетая, темнеет в полёте нехитрая птица.
   Эта птица – дикуша, почти перебитая здесь:
   Слишком много стрелков, вот и вышла доверчивой амба.
   Как же местно пуржит, ветер с моря (моряцкая весть?),
   Обвивает позёмка, равно африканская мамба.
   Этот остров меня прозевал-проморгал-проглядел:
   Сахалинская муть, и т. д. и т. п., и – подавно…
   И какую-то музыку (Доуленд?) вызвать сумел,
   И бренчит эта лютня, и плачет-смеётся, как Дафна.
   Этот остров меня отпустил, но – приходит, кричит,
   То дикушей дурной, то вонзается лампой маячной,
   Я и сам эта птаха – крыло ли, сердечко болит?
   Я и сам этот мир – колыбельный, сиротский, невзрачный.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация