А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Natura Morta" (страница 5)

   Длинные влажные ресницы левого – открытого – глаза Пикколетто касались брови; слипшиеся ресницы правого – закрытого – касались усеянной веснушками щеки. Его пальцы – с грязью под ногтями – были переломаны и торчали в разные стороны. Пластырь на лбу отклеился, и на коже виднелись сделанные черной хирургической нитью стежки – швы, которые в больнице наложила ему красивая белокурая врач. На теле Пикколетто теперь не было ни маленького серебряного крестика, который он носил на шее, ни пестрых сосок-пустышек – популярных этим летом в Риме амулетов. Лишь на правой руке подростка сверкало узкое золотое кольцо, которое он обычно крутил на пальце, когда скучая, дожидался в рыбном ларьке покупателей. Мясник – у него на правой руке была белая хирургическая перчатка, а из нагрудного кармана халата выглядывал красный платочек – пощупал пульс мальчика, взглянул на его белки, оттянув нижнее веко, и хотел накрыть тело черным разрезанным пластиковым мешком для мусора. Однако его коллега – в мочке его правого уха висела оранжевая соска-пустышка – заявил, что он не врач и не имеет никакого права объявлять мальчика мертвым, а тем более накрывать его черным мешком для мусора. На это мясник, у которого на правую руку была надета хирургическая перчатка, выразительно жестикулируя, сказал, что ему невыносимо видеть, как здесь толпятся любопытные, жадные до зрелища чужого горя люди. Одна из пришедших на рынок женщин оказалась медсестрой. Она сумела утихомирить спорящих прежде, чем дело дошло до драки. Пощупав пульс мальчика, женщина перекрестилась и поцеловала кончики своих пальцев. «Jesus Maria!» – произнесла она, подняв лицо к небу.
   Через несколько минут на улице почти одновременно появились карета «скорой помощи» и машина карабинеров. Они мчались с включенными мигалками и сиренами. Два одетых в черную форму карабинера вышли из машины и захлопнули дверцы. Врач – в руках он держал черный чемоданчик – поспешно направился к пострадавшему. Санитары открыли задние дверцы кареты «скорой помощи» и вытащили носилки. Врач пощупал пульс Пикколетто, раздвинул его веки, приложил руки к окровавленной груди и несколько раз, громко сопя, нажал на грудную клетку в области сердца. Еще раз пощупав пульс, врач сложил руки погибшего на груди – из нее все еще сочилась кровь – перекрестился и, сняв окровавленные хирургические перчатки, поцеловал кончики своих пальцев. Caнитары укрыли тело Пикколетто тонкой белой пленкой, уложили на носилки и задвинули их в карету «скорой помощи». Сквозь тонкую пленку просвечивали темные брови мальчика и лежавшая на его теле яркая иконка. Фроцио – он все еще находился в шоке и пускал слюну, уставившись безумным взглядом в пространство – отвели к машине. Его ладони и лицо были перепачканы кровью, пятна крови виднелись даже на серой майке с надписью «Hawaii» и изображением мчащегося на доске для серфинга парня. Когда Фроцио нагнулся, чтобы сесть в машину, с его головы посыпались мокрые бежевые цветки олеандра. Его коллеги по работе, Принципе и нацист-скинхед – оба бледные и ошеломленные, – молча убирали помещение ларька, выбрасывая пустые, испачканные рыбьими внутренностями ящики прямо на валявшиеся на земле рыбьи головы. Принципе, чувствуя тошноту, несколько раз выходил на обочину дороги, к канаве, в которой плавали рыбные отбросы, и его рвало. Тем временем дождь прекратился, и снова проглянуло солнце. Во влажном воздухе сильно пахло гнилой рыбой, тухлым мясом и испорченными овощами. В пронизанном солнцем парке Пьяцца Витторио – он располагался сразу же за торговыми рядами – с пиний падали шишки, и их черные зерна рассыпались по асфальту, от которого поднимался пар. На обочине дороги у груды мокрых от дождя отбросов – желтых куриных лапок и голов, говяжьих костей, гнилого легкого, испорченных лимонов, раздавленного инжира, заплесневевших персиков и абрикосов – стояли, бурно жестикулируя, мясники. Они уже закрыли свои ларьки и сняли перепачканные кровью фартуки. За ларьками на газоне – между олеандрами и кустами роз, среди валявшихся кругом пустых бутылок из-под пива и банок из-под колы и фанты – сидели две девочки. Одна из них горько плакала, другая смотрела остекленелыми глазами на черно-белую кошку, сидевшую перед ней, обвив хвостом лапки. Изнутри розовато-красные, снаружи белые ушки животного вздрагивали. Расположенный на рынке бар – обычно в этот час он уже не работал – сегодня все еще был открыт. Бармен подавал вино, граппу, капучино и эспрессо без умолку говорившим, перебивавшим друг друга торговцам. Мужчины возбужденно жестикулировали, хлопали себя по лбу, закатывали глаза. Дождь смыл с асфальта нарисованного цветными мелками святого Себастьяна. В красноватой от крови луже – среди рыбьих голов, акульих плавников и внутренностей – плавали остатки мелков, разорванная газета с кроссвордами и репродукция с картины Гвидо Рени – художник, рисовавший святого Себастьяна, использовал ее в качестве образца.

   На обочине дороги – там, где произошел несчастный случай – поставили букет в большой фляге из-под оливкового масла со срезанным горлышком, а к фонарному столбу привязали красно-розовые гладиолусы, желтый дрок и цветы олеандра. Встав на колени перед цветами рядом с коленопреклоненной, одетой в черное монахиней – она молилась, перебирая четки, – двое детей, мальчик и девочка, прочитали молитву. У их ног лежали два больших красных водяных пистолета. Из распахнутых дверей расположенного напротив музыкального магазина – оттуда доносились звуки фисгармонии – вышел чернокожий юноша в грязной одежде. В одной руке он держал большую бутылку с колой, в другой – шест, на котором сидел зеленый попугай. «Buon giorno! buona notte! buon giorno! Auguri e tante belle cose!»[76] – повторяла маленькая девочка в веночке из красного дрока. Она стояла на крыльце магазина перчаток и тянула, здороваясь, правую ладошку к дверной ручке, вырезанной в форме кисти человеческой руки. Как всегда, по вечерам, после закрытия ларьков и магазинов, когда торговцы расходились по домам, на рынке появлялись голодные кошки, бродячие собаки, мыши, крысы и бедняки – римские старики и беженцы из Боснии, которые рылись в отбросах в поисках пищи. На территорию рынка въехали оранжевые машины-мусоровозы. Четыре араба и два негра замели отбросы в кучу, а потом лопатами погрузили их в разверстые пасти мусоровозов. На следующий день рыбный ларек «Pescheria Darnino» был закрыт, у входа в него на земле лежали букеты красных и белых гладиолусов, а в стеклянном стакане мерцала большая красная свеча.

   Белый дрок

   Sotto la scure il disilluso ramo
   Cadendo si lamenta appena, meno
   Che non la foglia al tocco delia brezza…
   Ma fu la furia che abbatte la tenera
   Forma e la premurosa
   Carità d'una voce mi consuma…

   Когда падает под топором разочарованная ветка,
   Она почти не роняет жалоб, как и листва,
   Которой коснулся легкий ветерок…
   Но это нежное создание унес яростный шквал фурий
   И голос, исполненный сострадания,
   Терзает меня…[77]
   Напротив больницы трое мужчин, постелив конскую попону на крышку радиатора машины, играли в карты. Они тасовали колоду и бросали козыри прямо перед входом в закрытую лавку старьевщика. Перед ними находилась витрина – примерно с метр высотой, – заполненная грудой пыльных голов, ног, рук и торсов манекенов. Одна из голов была прижата лицом к стеклу, во рту манекена виднелись четыре белых передних зуба. В глубине витрины, среди старых медных корабельных ламп, лежал отполированный до блеска полуметровый рак. Слева от входа в больницу стоял гипсовый горшок с розовым олеандром, справа еще один – больших размеров – с пучками свежей, издававшей сильный аромат, чуть колыхавшейся на ветру лаванды. Над цветками лаванды жужжали пчелы, среди цветов олеандра возился шмель. Стоявший на балконе больницы хирург – на нем были светло-зеленые халат и шапочка – с наслаждением курил, закинув голову. Подержав во рту дым, он медленно – колечками – выпускал его, а потом стряхивал смуглым пальцем пепел с кончика сигареты, не глядя на нее. Обжегшись, хирург вздрогнул, выронил окурок и сунул палец в рот. Во дворе больницы между букетами искусственных цветов и грузовичком, на котором лежала груда матрасов – один из них был в пятнах крови, – играли дети с черным мягким резиновым мячиком – он почти беззвучно ударялся о стену. Рядом с контейнером для мусора на земле – среди сосновых шишек и высыпавшихся из них черных орешков – валялась рука пластмассовой куклы-негритенка. Две одетые в бело-голубые полосатые халаты женщины – у них была серая морщинистая кожа – постояли у окна, глядя во двор, а потом снова повернулись лицом к своим мужьям, которые сидели за столом в глубине больничной палаты. У мужчин от бессонницы были усталые лица и темные круги под глазами. На подоконнике другой палаты стояла ваза с красными гладиолусами Ноги лежавшего в палате больного были укрыты голубой больничной простыней, на ночном столике виднелась полупустая бутылка с минеральной водой. На столике в детской палате – под защитным стеклянным колпаком – стояла фигурка Девы Марии с младенцем Иисусом на руках. У ног Богоматери мерцал крошечный – тоненький, как ниточка – красный электрический огонек. Под окном детской палаты расхаживала одноглазая кошка с вертикально поднятым хвостом.

   В зале прощания рядом с пожилым мужчиной и четырнадцатилетней девочкой стояла одетая во все черное женщина. Ее лицо было трудно рассмотреть под густой вуалью. Когда в зал вошла бледная белокурая девочка с заплаканным лицом – в руках она держала букетик фиалок – и приблизилась к открытому гробу, женщина посторонилась. Пришедшие проститься с покойным ощущали трупный запах – его разносил по помещению вращавшийся со свистом вентилятор. В гробу лежал Пикколетто. Его длинные ресницы касались усеянных веснушками ввалившихся щек, глаза глубоко запали, голова была обвязана голубым платком, рот открыт. На выглядывавшей из-под платка мочке уха можно было заметить дырочку, проколотую для амулета – разноцветных сосок-пустышек. Никто не удалил черную колючую хирургическую нить со лба Пикколетто, и шрам со стежками напоминал терновый венец. Потрескавшиеся сухие губы покойного были слегка подкрашены розовато-красной помадой. На его шее снова висела золотая цепочка с серебряным крестиком, к которому теперь добавилась еще и маленькая головка ангела. В желтоватые руки Пикколетто вложили перевязанный синей лентой букет белого дрока. С правой руки подростка не сняли золотое кольцо, которое он, бывало, вертел по привычке на пальце, когда скучал, стоя за прилавком в рыбном ларьке. Вокруг катафалка на черных резиновых колесах было множество цветов. На букете из красных гвоздик и белых роз висела красная этикетка в форме сердечка с надписью «Italflora». Бледная белокурая девочка с заплаканным лицом перекрестилась, поцеловала свои пальцы и положила на тело Пикколетто букетик фиалок.

   В церкви, расположенной в пятидесяти метрах от больницы, проходила заупокойная служба. В сумрачном помещении на скамьях в первом ряду сидели одетая в траур, всхлипывавшая торговка инжиром, ее муж – он время от времени вытирал заплаканные глаза носовым платком, на котором были вышиты цветы, и четырнадцатилетняя сестра покойного – она держала на коленях тихо поскуливавшую белую болонку. За ними сидели сотрудники больницы, одетые в пижамы и халаты пациенты, Фроцио, Принципе и другие торговцы с рынка Пьяцца Витторио. Здесь были худой морщинистый торговец кониной; толстая торговка лимонами – у нее постоянно подергивалось веко; торговка лягушками – она молилась, сложив руки с черными, как у шимпанзе, ногтями; беззубая полуслепая торговка индау – она держала в правой искалеченной руке распятие; всегда мрачный торговец ананасами – на его груди висел позолоченный медальон с портретом погибшего в аварии сына; смуглая, белокурая, увешанная с головы до ног позолоченными украшениями торговка потрохами – у нее были длинные, покрытые красным лаком ногти; лысый, страдающий астмой торговец табачными изделиями – он постоянно покашливал. Взгляды всех присутствующих были устремлены на стоявший перед алтарем, утопавший в цветах гроб. Одетая во все черное монахиня – ее лицо было усеяно бородавками – громко молилась, перебирая розовато-красные четки, на которых висел маленький поблескивавший серебряный крестик. Беззубый торговец лимонами приложил к горлу похожий на микрофон прибор и начал читать молитву. Из прибора послышался тихий – как будто смоделированный компьютером – голос. У изголовья гроба перед алтарем стоял на коленях с большой горящей восковой свечой в руках торговец иконами – пятнадцатилетний подросток с заячьей губой и двумя сросшимися пальцами на правой руке. Священник в фиолетовом облачении несколько раз обошел вокруг гроба – сначала с курящейся кадильницей, потом с кропилом. Фроцио – его напичкали транквилизаторами – был побрит, вокруг его глаз залегли густые тени. На его рубашке с короткими рукавами были изображены яркие голубые и желтые бабочки. В руке он держал букет белого, издававшего сильный аромат дрока. Принципе тоже был одет в рубашку с короткими рукавами, но ее расцветка не бросалась в глаза. На его коленях лежал букет белых гладиолусов. Нацист-скинхед не пришел на заупокойную службу.
   На полу у алтаря стоял опечатанный стеклянный гроб, в нем – внутри полого манекена – находились мощи святого Голова манекена покоилась на белой бархатной, вышитой золотыми нитями подушке. Ступни упирались в обтянутый бархатом цилиндрический валик – он тоже был вышит золотыми нитями. Руки манекена были сложены на груди, запястья обвиты четками. Слева и справа от алтаря стояли высокие мраморные фигуры ангелов, служившие подставками для больших свечей. На алтаре стояло изображение Богоматери с младенцем. Младенец Иисус держал в руках отяжелевшее от мук и страданий сердце возросшего Иисуса Христа. Богоматерь держала излучавшее золотистый свет, пронзенное мечом сердце распятого сына. Монахиня – она продавала в киоске рядом с ризницей свечи и церковные сувениры – осенила себя крестом, услышав голос священника, читавшего у алтаря заупокойную молитву. Она опустилась на колени перед выставленными. на продажу пластмассовыми распятиями и фигурками мадонн, еще раз перекрестилась и встала. На плакате, висевшем в ее тесном киоске, было написано: «Radio Maria. Una voce cristiana nella tua casa».[78] На улице – перед зданием больницы, прямо у входа в церковь – в это время проходила демонстрация фермеров. Фермеры бросали расфасованный в небольшие желтые пластиковые пакеты картофель на тротуары, каменные ступени церкви, асфальт перед входом в больницу. «Il settore agricolo di Barletta protesta Roma!»[79] – кричали они в воронки своих мегафонов. Несколько фермеров хотели войти в церковь, но, осенив себя крестом, застыли на пороге, когда увидели утопавший в цветах гроб, священника и стоявшего на коленях у алтаря пятнадцатилетнего мальчика с заячьей губой – он держал в руке большую горящую восковую свечу и обернулся на звук открывающейся двери.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация