А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Спасти Батыя!" (страница 21)

   Король умер, да здравствует король!

   Из Коялыка их почти выгнали, нечего кому попало болтаться там, где Великий хан, мало ли что…
   Но они и не сопротивлялись, выехали вечером, торопились, но никто на это внимания не обратил, и без объяснений понятно, что старались успеть до ночи к караван-сараю. Потом, правда, кое-кто говорил, что те двое никак не могли договориться, куда именно ехать, старший твердил, что надо на север в степь, а младший с горящими глазами убеждал ехать на восток.
   Но кому какое дело, куда отправились всего два человека, если с Тарбагатая спустились тысячи и готовы тоже куда-то двинуться, только вот куда? И им можно бы на север, в обход красивого синего озера-моря Балхаша в степь Сары-Аке, а можно на восток, вдоль Алатау на Тараз. Но все понимали, что куда бы ни пошли, это обязательно будет навстречу таким же тысячам Батыя и обязательно закончится столкновением. О предстоящем бое думал каждый из приведенных Великим ханом Гуюком через Джунгарский проход, а вовсе не о двух глупцах, у которых небось и сабли толковой нет. Зря они болтались под ногами у достойных воинов, так можно нарваться на неприятности, верно говорят: кто лишен осторожности, умрет, не болея.

   И все же они поехали на восток…
   Лошади не монгольские, а местные, бежали быстро. Правда, такие лошади отдыха требуют, но пока большой необходимости не было. Оба путника молчали о своих опасениях, что их могут догнать и задержать, ведь каждый знает: чем больше думаешь о неприятности, тем скорее она случится. Но отделаться от опасений они не могли, потому, когда со стороны Коялыка послышался приближающийся топот и явно не одного коня, старший сделал знак младшему и метнулся с дороги к неказистому домику декханина, стоявшему совсем близко к дороге.
   Хозяин копался в своем огороде, взрыхляя землю мотыгой. Увидев, как незваные гости поспешно направили коней к его халупе, бедолага бросился к ним с криком:
   – Эй!
   Но ноги старого декханина передвигались медленней ног крепких коней, когда он доковылял до своего домишки, слепленного много лет назад из самана – глины с примесью соломы, незваные гости были уже внутри, поставив коней за невысоким дувалом, ограждавшим мазанку с огородом от дороги.
   В лачуге на горе тряпья лежала старуха, видно, давно и тяжело болевшая, но ни старуха, ни доковылявший в свой дом старик были гостям не нужны. Они чутко прислушивались к приближавшемуся конскому топоту. Что за защита скромная мазанка? Но другой не было, а утопающий хватается за соломинку.
   – Эй, зачем…
   Договорить старик не успел, его голос мешал слышать главное: замедлится ли конский топот, не повернут ли всадники к мазанке. Старуха тоже попыталась что-то кричать, позвать своего мужа, но слабый голос едва подчинялся хозяйке. Младший из приехавших закрыл ей рот рукой. Старший сгреб хозяина лачуги за халат, почти поднял, старику бы промолчать, а он пытался вырваться, видно, надеялся защитить свою старуху и свой дом, даже рот открыл, чтобы закричать… Но тоже не успел.
   Незваный гость с силой швырнул хозяина в угол его неказистой лачуги и метнулся ближе к двери, весь превратившись в слух. Конский топот удалялся, ханский гонец и два охранника сломя голову мчались в сторону Тараза, туда, где в ожидании непонятно чего стояли тумены Батыя. Такая поспешность могла означать только одно…
   Обидчики старика переглянулись между собой: удалось! Уже через минуту они были снова в седлах и спешили в прежнем направлении. Ни один не оглянулся ни на лежавшего старика, ни на его едва живую жену, ни вообще на укрывшую их мазанку. Не до того…
   Старуха пыталась дотянуться слабой рукой до своего мужа, словно могла чем-то помочь лежавшему неподвижно старику. Его подслеповатые, выцветшие от времени и невзгод глаза неподвижно смотрели мимо жены, а из-под головы, которой он сильно ударился, будучи брошенным незваным гостем, текла струйка крови… Жене не удалось дотянуться до мужа, она лежала, с тоской глядя на своего единственного защитника и кормильца, который теперь уже таким не был, и тихо плакала. Но не о том, что теперь ей грозила голодная смерть, а о том, что он погиб, защищая ее, то есть зря, потому что и без голода жить старухе оставалось совсем немного.
   Всадники спешили вслед за ханским гонцом, но угнаться, конечно, не могли, тому подавались лучшие лошади, способные бежать куда быстрее остальных.
   Днем они увидели впереди на дороге сборище народа. Там явно какой-то переполох. Не остановились, но замедлили бег лошадей, чтобы понять, стоит ли подъезжать или лучше повернуть назад. Но пока думали, оказались слишком близко, чтобы их разворот не заметили, пришлось ехать вперед.
   Оказалось, хоронили двух убитых охранников ханского гонца, самого гонца уже давно не было, он помчался дальше, не останавливаясь из-за гибели товарищей.

   Нет, товарищами воины Ораку не были, но ездить без защиты ханский гонец не мог, да и не положено. Обычно гонца сопровождали четверо, но в тот день с утра его вдруг позвал к себе ханский советник Боракул и сказал, чтобы немедленно отправлялся к хану Батыю со страшной вестью, чтобы не смел останавливаться ни на минуту, пока не достигнет местности Алакамак и сама весть не достигнет ханских ушей, и что с ним поедут всего двое.
   Орак стал гонцом совсем недавно, далеко пока не ездил, но своим званием очень гордился. Потому он принял поручение, как что-то особенно важное, и был прав.
   Но сама весть оказалась страшной, услышав, гонец даже не сразу поверил, переспросил, советник так зыркнул на бедолагу, что у того пропало всякое желание уточнять. Молча кивнул и вскочил на поданного коня. Рядом по бокам уже пристроились двое, готовые сопровождать. Того, кто принесет такую весть, полагалось казнить, но, даже понимая, что едет навстречу собственной гибели, Орак не замедлил бег коня. Не останавливаться, не есть, не пить, не спать, только вперед.
   У гонцов свой счет, там, где караван идет восемь дней, гонец должен добраться за пять, но это если отдыхать по ночам в караван-сараях, а если мчаться без остановки, то три. Если гонец не жалел себя и лошадей и проезжал путь быстро, очень быстро, он мог рассчитывать на награду. Но на что мог рассчитывать Орак, неся плохую весть? Только на то, что его смерть в конце пути не будет медленной и мучительной… И он старался.
   Орак сидел в седле свободно, но крепко, он сразу пустил коня вскачь, не заботясь об охране, прекрасно зная, что те не отстанут. Гонец был местным и тем более гордился своей должностью, он хорошо знал эту дорогу от озера Алаколь до Тараза, не раз ездил здесь и до того, как попал на службу к Великому хану. Орак молод, и потому жизнь до прихода монголов не представлял себе, да и не так много осталось тех, кто такую помнил, только старики могли рассказать, как почти тридцать лет назад вот так же прошли Джунгарским проходом тысячи и тысячи чужих, как растеклись они страшным черным половодьем по земле, как перестали существовать прекрасные города Мавераннахра, посмевшие сопротивляться, как долго и упорно сопротивлялись Тараз и Отрар. А все почему? Чингисхан гонялся за Мухаммедом. Пострадали все окружающие.
   Не успели города подняться, как с востока через проход хлынули новые полчища, но на сей раз не на Мавераннахр, эти тумены ушли через Сары-Аку на запад через кипчакские степи. Орак слышал, что дошли, даже далекие страны, где садится солнце, покорились монголам, и если бы не внезапная смерть Великого хана Угедея, вся земля была истоптана копытами их коней.
   Но теперь творилось что-то невероятное: монголы пошли против монголов. Бату-хан, владевший кипчакскими землями и вечерними странами, не желал подчиняться Великому хану Гуюку, и тот пошел на непокорного войной. Хуже всего то, что столкновение должно состояться на земле, откуда родом сам Орак. Хуже нет, когда чужие бьются меж собой на твоем дворе, тут хочешь не хочешь, а пострадаешь.
   И все же Ораку раздумывать было некогда, когда, перейдя Тарбагатай, тумены Великого хана оказались в окрестностях озера Алаколь, он вступил в это войско, вернее, стал гонцом. Монголы часто использовали местных для таких поручений, кому, как не им, знать дороги и уметь быстро передвигаться. Тем более дорога эта проходила по караванному пути.
   Но весть, которую нес Орак, была таковой, что могла изменить все, хотя ему лично она уже не поможет, зато остальным может быть очень полезной. Орак старался не думать о том, что должен сказать хану Батыю, гнал от себя такие мысли, потому что ни к чему загодя бояться, что человеку Небом предписано, то и случится… Вперед, и как можно быстрее. Позади раздавался конский топот охранников, в том, что они рядом, гонец не сомневался.
   Ни Орак, ни его охранники не заметили прятавшихся за низеньким дувалом недавно изгнанных из Коялыка путников, не до них, но вечером произошло непредвиденное. Такого не бывало, чтобы на ханских гонцов нападали, а если и случалось, то на что охрана? Но охранников было всего двое, а нападавших куда больше. Однако охрану это не испугало, они бились отчаянно. И погибли, отдав свои жизни за жизнь гонца и забрав чужие. Когда стычка закончилась, в живых действительно остался только гонец, к тому же серьезно раненый. Стрела торчала из плеча.
   Убедившись, что нападавших больше нет, он наспех занялся раной, итак потеряно драгоценное время, сломал стрелу и с усилием вытащил наконечник. Из раны хлынула кровь, пришлось одной рукой сильно зажать ее. Впереди виднелись огни караван-сарая, ничего другого, кроме как скорее отправиться туда, не оставалось.
   Караван-сарай был почти пуст. Не время водить караваны, когда на расстоянии семи дней пути друг от дружки стоят два войска и явно собираются воевать. В лучшем случае все будет разграблено, в худшем и собственную голову потерять можно, не только товары. Хозяин тоже, видно, увел скотину подальше от беспокойной дороги, отправил в надежные места семью, спрятал все, что смог спрятать, хотя есть ли на Земле надежные места, чтобы укрыться от тех, кто раз за разом, словно черный сель, спускается с гор Тарбагатая? И все же каждый до последнего мига надеется, что сумеет выжить и спасти свою семью.
   Гонец крикнул, чтобы дал нового коня и какую-нибудь тряпицу, заткнуть рану, а еще, чтобы похоронили павших воинов Великого хана, которых убили неподалеку. Хозяин караван-сарая страшно перепугался сразу всему. Убить охрану ханского гонца – страшное преступление, за которое полагалась кара. Да и сам гонец едва живой, его одежда залита кровью, на предложение переночевать в караван-сарае ответил отказом, даже промыть рану не дал, только приложил к ней тряпицу с травами, которую срочно сунул караванщик, схватил сухую лепешку и кусок мяса с блюда, подхватил поданный небольшой бурдюк с водой и снова вскочил на коня.
   Весь караван-сарай был взбудоражен этим событием, долго смотрели вслед гонцу, хотя и топот копыт его коня давно стих. Что могла означать такая спешка? Ничего хорошего, хорошего вообще не следовало ждать тем, на чьей земле собирались меж собой биться чужаки.
   Взяв большие факелы, поехали к месту стычки гонца и нападавших, вдруг кто-то жив и еще можно спасти. Но живых не нашлось, охранников ханского гонца отложили в стороне, а нападавших отдельно. Их узнали, это была банда, орудовавшая в округе с весны. Людям было все равно, кто перед ними, погибших надо похоронить, только по каким законам, кто знает, мусульмане охранники или нет, ведь среди монголов есть всякие…
   Было решено отнести всех в одно место, а утром спросить совета у мудрых людей.

   Орак в это время мерил одну версту за другой. Сначала травы, данные хозяином караван-сарая, помогли, даже кровь чуть затихла, ему бы остановиться, передохнуть, перевязать получше, но как перевяжешь одной, да еще и левой рукой, он все пытался придерживать тряпицу, чтобы не сползала, но держать поводья и факел одновременно тяжело, потому в какой-то миг рука дрогнула, конь в свою очередь, и без того храпевший от запаха крови и близкого огня, дернулся, факел вылетел, а тряпица сползла. Пришлось останавливаться, чтобы поднять факел, пока поднимал, пока снова садился в седло, тряпица окончательно куда-то делась. Орак махнул рукой: утром остановится и потребует подлечить снова.
   Утром на следующей остановке ему снова дали какое-то снадобье, но старик, перевязывавший рану, сокрушенно покачал головой:
   – Плохо, надо было вчера перевязать. Крови много потерял, и рана воспалилась. Лежать надо, а не ехать.
   Но лежать Орак не мог, понимал, что надо, но не имел права. Он только потребовал себе двух сопровождающих хотя бы до следующего караван-сарая. Дали, но не потому, что требовал, и не потому, что ханский гонец, старик караванщик вздохнул, отправляя с ним двух внуков:
   – Не доедет сам, приглядите. Только не до самого Алакамака, опасно, до Отара и возвращайтесь, дальше проводят.
   Пожалуй, если бы не эта помощь, вообще не доехал бы, голова, как и все плечо, стала горячей, временами он не совсем понимал, что делает и что происходит. Очень хотелось остановить коня, лечь и больше не вставать, из последних сил Орак держался в седле, почти без памяти вцепившись в поводья.
   Они все же останавливались, его чем-то поили, кажется, умывали холодной водой и прикладывали холодную тряпицу к голове, в которой билась одна мысль: доехать и сообщить. Он даже не слишком понимал, что именно должен сообщить, надеясь, что в последний миг вспомнит. Один из новых сопровождавших все же сумел выпытать из Орака его весть, но было непонятно, радоваться ей или нет.
   Ночью они спали в небольшой лачуге, попавшейся по пути, потому что до караван-сарая доехать уже не смогли. Но Орак уже не мог сопротивляться и позволил снять себя с коня и уложить на кошму. Его снова поили и прикладывали распаренные травы к распухшему и посиневшему плечу. Он не был хилым, но бешеная скачка, большая потеря крови и сильно воспалившаяся рана сделали свое дело, декханин, в мазанке которого они ночевали, вздохнул:
   – Не жилец.
   – Ему доехать до Бату-хана надо.
   – Тут недалеко, может, и доедет, но не больше.
   – Нам нельзя дальше, как его одного вперед пустить?
   – Я мальчонку своего отправлю, чтобы не заплутал, проводит до первых отрядов, а там уже сами доставят, видно же, что ханский гонец.
   Так и вышло, рано поутру сопровождавшие Орака сыновья хозяина последнего караван-сарая повернули обратно, а его лошадь повел в поводу сынишка декханина. И сам тоже близко подъезжать не стал, завидев конную разведку Батыя, хлопнул лошадь по крупу, чтоб шла вперед, а сам поспешил скрыться, мало ли что, чтобы не обвинили в ранении гонца, хотя было ясно, что ранен не только что.
   Орака действительно подхватили воины Батыя, привезли в ставку, он бормотал одно:
   – Хану передать… гонец я…
   Он смог, из последних сил, но смог, добрался и даже доковылял до ханского шатра…

   В ставку хана снова примчался едва живой от скачки гонец. По его виду было ясно, что весть плохая и его самого ждет неминуемая смерть, но измученному воину уже все равно, и он, и лошадь готовы умереть прямо тут, перед ханским шатром. Но сделать этого нельзя, надо сначала передать весть хану.
   Гонец упал ниц перед Батыем, тот лишь повел в его сторону глазами:
   – Говори.
   Сейчас уже не стоило оберегаться от чужих ушей, что бы ни сказал гонец, скрывать этого хану не стоило, теперь все равно.
   – Великий хан Гуюк…
   Мгновение, всего мгновение длилось время между этим словом и следующим, но каким же бывает длинным мгновение! Батый уже сжал кулак, готовый выкрикнуть, чтобы седлали коней и готовились к битве.
   – …умер!
   Только сжатый кулак и многолетняя привычка не выдавать своих мыслей помогли хану сдержать вопль радости. Он медленно поднял глаза на гонца:
   – Когда? Где? Отчего?
   – Два дня назад, не проснулся… В Коялыке. Никто не знает, отчего…
   Почему-то мелькнула мысль, что гонец преодолел семидневное расстояние за три дня, из-за этого еле живой, но хан заметил следы крови на халате гонца, видно, тот был серьезно ранен. Его полагалось бы казнить за дурную весть, но Батый только слабо махнул рукой, чтобы удалился. Для кого как, для него эта весть была радостной. А что до гонца, так он и так не жилец, по всему видно, умрет сам из-за того, что потерял много крови.
   Так и случилось, гонец едва смог уползти от ханского шатра подальше, чтобы не осквернять его своей смертью.
   Некоторое время в шатре стояла тишина. Советники и охрана притихли, не решаясь вымолвить ни слова. Все понимали, что смерть Гуюка для Батыя подарок, но знали и то, что в жизни за все подарки либо приходится платить, либо делать их своими руками. Здесь скорее было второе, потому и сочувствовать хану, горевать из-за траура, и поздравлять его из-за освобождения от страшной угрозы было одинаково опасно.
   А у Батыя мелькнула другая мысль: а не обман ли это? Почему гонец один, на него напали и перебили охрану? Или это хитрость? Отправили гонца к Батыю с ложной вестью, а что с гонца возьмешь? Только его никчемную жизнь. Зачем? Чтобы Батый объявил траур и расслабился, а потом вдруг из-за гор конница Гуюка, и все! Этого вполне можно ожидать, тем более если его люди попались охране хана.
   Так он сам поступил бы на месте Гуюка, узнай, что тот стоит совсем рядом, готовый к сражению, а его люди пробрались, чтобы убить. «Умер вдруг и неизвестно отчего». Это наводило на большие подозрения. Так не бывает. Если отравили враги, то так бы и было сказано. Нет, надо немного, хотя бы совсем немного выждать, ничего не предпринимая.
   Знаком позвал советника, тот почти подполз, молчаливый, готовый услужить любым способом, даже если хану понадобилась бы его собственная шкура. Приказал спросить у гонца, кто именно его прислал.
   Снова потянулись томительные минуты. Сидевшие в шатре не слышали тихого приказа хана, а потому ломали голову, что могло бы значить спешное исчезновение советника и напряженное, сосредоточенное молчание Батыя. После получения известия он громко не произнес ни слова.
   Темник Тогорил незаметно передернул плечами. Он прекрасно понимал положение дел, смерть Гуюка была очень выгодна Батыю, тот становился старшим из чингисидов, и хотя понятно, что сыновья Угедея и Чагатая не смирятся с его главенством, сейчас у Батыя самая большая сила. Почему же так странно вел себя хан? Ни искорки радости и даже просто удовольствия Тогорил не заметил в его глазах. И вдруг темник понял: Бату не верит принесенному известию! И правильно не верит, это может быть ловкий обман, чтобы заставить их зажечь поминальные костры и отложить в сторону оружие.
   Понимал Тогорил и другое: Батый хитрит, а иногда это тоже опасно. Недаром говорят, что слишком острый клинок опасен и для его хозяина, иногда он режет собственные ножны. Как бы не перемудрил хан. Ничего нет переменчивей воинского счастья, сегодня оно на стороне одного, а завтра другого, тем более если противники равны. Спросить бы хана о его заботе, но Тогорил хорошо помнил наставления отца: плохо быть глупым, но еще хуже любопытным из-за своей глупости. Лучше промолчать, чем ненужным вопросом затянуть петлю на собственной шее.
   Наконец, когда напряженное ожидание уже стало невыносимым, вернулся советник, он что-то тихо сказал хану, отчего у Батыя зло сжались губы и сверкнули глаза. Советники и военачальники притихли окончательно. Мало того, что гонец принес странную весть, так еще и что-то разозлило хана.
   Неожиданно для всех Батый поднял голову, медленно обвел взглядом вокруг. Каждый постарался достойно выдержать тяжелый, испытующий взгляд хана.
   – Гонец принес весть о неожиданной смерти Великого хана Гуюка. Но у меня нет оснований верить этому шакалу, неизвестно, кто его послал. Может, это враги мои и Великого хана.
   Тогорил почему-то обратил внимание на то, что Батый поставил себя впереди Великого хана.
   – Мы подождем, пока не привезут положенного известия, тогда объявим траур и зажжем поминальные костры. Не хотелось бы омрачать нашу дружбу с Великим ханом поспешными поминками, если он жив.
   При слове «дружбу» не дрогнул никто, хотя мысленно усмехнулись все. Зато вокруг зашумели:
   – Саин-хан, как всегда, прав…
   «Еще бы, – подумал Батый, – попробовали бы возразить».
   – Верно сказано, это могут быть происки врагов…
   – Нельзя так сразу объявлять траур…
   – Если Великий хан жив, то разгневается…
   Батый фыркнул, как дикий кот, советник, сказавший о гневе Гуюка, подавился собственными словами, поняв, что едва не попал в немилость, ему куда сильнее надлежало опасаться гнева собственного хана, а не Великого, после таких слов до гнева Гуюка можно было и не дожить. Но глупому болтуну удалось отделаться испугом, Батыю было не до языкатых советников.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация