А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тоталитаризм и авангард. В преддверии запредельного" (страница 36)

   Обольщение архитектуры

   В основе любого архитектурного проекта, любого представленного макета лежит двойное обольщение. Прежде всего, мы можем говорить об обольщении, когда мое сознание проецируется на план (разумеется, возможность такой проекции заложена в любом проекте). Когда я смотрю на этот чертеж, мной овладевает «мечта жить» в этом здании – мечта, которая формируется в моем сознании и ничьем ином. Эта мечта проецирует лишь меня одного, абстрагируясь от другого и порождая архитектуру, которая может функционировать исключительно в такой проекции. Макет подавляется зрителем, который «все понимает» и тешит себя иллюзией обладания взглядом Всевышнего на удел человеческий.
   Другое, поистине колдовское обольщение связано с почти магической связью проекта, чертежа и их материального воплощения. Так, в ходе знаменитой полемики об уместности возведения фонтана Бюрена «Два плато» во дворе Пале-Рояля, один из аргументов в защиту произведения – реализация которого оказалась под вопросом из-за смены правительства, – состоял в том, что судить проект можно лишь по его завершении, поскольку «незаконченное произведение не может быть оценено». Подобный довод – принятый на удивление благосклонно5– на самом деле равнозначен утверждению, что завершен должен быть всякий проект: оправдан он может быть лишь в осязаемом виде. От этих мыслей – лишь один шаг до заключения о том, что материальное воплощение и является оправданием всякого проекта, и этот шаг стремительно совершается в умах наших современников, но тем самым опровергает весь процесс, лежащий в основе концептуального искусства, а именно: открытие заново силы утопической верификации. Подобным переходом от проекта к его архитектурному применению, напоминающим скорее марш-бросок, архитектор пытается доказать свое право на существование.
   Материальному воплощению в его тяжеловесности и окончательности не предшествует никакая инстанция верификации, поскольку архитектура является прикладным искусством и, соответственно, подразумевает как раз такое приложение, фиксирующее гипотезу в необратимом жесте.
   На этом примере становится очевидной важность утопической инстанции как методики потенциального решения, а также необходимость превратить ее в методическое руководство к действию.

   Одним из факторов, работающих на создание подавляющей мощи архитектуры, можно счесть то ощущение всесилия, которое несут с собой ее технические возможности. Ресурсы технонауки представляют обычный проект в качестве важнейшего императива. Кажется, что уже сама возможность постройки достаточна для возведения здания. Архитектурная логика как связность технического дискурса стремится подменить собой освоение личного опыта и проект, допускающий эволюцию такого опыта во времени. Этот процесс символизирует возобладание над другим, поскольку всякая индивидуальная особенность уничтожается понятием «типового заказчика» – моделью нормы, к которой общество, против моей воли или с моего согласия, будет постоянно подталкивать меня с помощью психического давления. С критикой понятия «типового заказчика» выступил архитектор и теоретик Иона Фридман, убедительно показавший, что та среда обитания, которую создает архитектура современного общества, подогнана под абсолютно вымышленный тип личности.
   Архитектура в широком смысле (функция, нередко исполняемая общественной властью; следует даже, пожалуй, говорить о власти архитектурной) вообще становится проекцией несуществующей жизни. Архитектура обитаема лишь в то мгновение, пока чертежник набрасывает план конкретного здания – а сам он является ее единственным жильцом. Чертеж способен стать настоящей тюрьмой для личной свободы: будучи приманкой и, соответственно, фальсификацией, он становится орудием отправления власти в архитектуре.

   Результатом этого становится нарастающее в архитектуре своеобразное демиургическое опьянение, связанное, среди прочего, с вопросом размера (поскольку проект обыгрывает аналогическую связь между макетом – рисованным или трехмерным – и реальностью). Техника умножает силу человека; обычный макет или просто рисунок способны превратиться в гигантские строения. Это может привести к гибельным последствиям: велик соблазн присвоения не только пространства, но и времени; город предстает окончательной метрополией человеческой науки, который именно так, в своей бесповоротности, и замышлялся его авторами, даже если сам проект и сохраняет открытое отношение ко времени. Однако время здесь лишь мнимо присутствует в качестве времени воплощения проекта и в итоге отвергается. Возобладанию над личностью способствует ложный характер образа или прочерченного/вылепленного архитектурного макета, которые становятся единственной видимой формой в этом всеобщем застывании: результатом материальной реализации будет не сам проект, а пригодная для жилья реальность.
   Прекрасный пример такого искажения оценки – Национальная библиотека Франции. Мы уже отмечали, что концептуальное решение, на котором остановились авторы проекта – воздвигнуть в виде защитной насыпи форму четырех раскрытых книг на усеченном пирамидальном постаменте, пытаясь тем самым подкрепить скрытые археологические референции, – представляет собой жест пустой и даже почти наивный. Впрочем, это не самое страшное. Авторов и распорядителей проекта можно упрекнуть в прямом пренебрежении к пользователю. Весь замысел библиотеки носит очевидно тоталитарный характер: неслучаен в этом смысле выбор пирамиды, пусть даже и усеченной. За этим выбором встают бессознательные импульсы влечения к смерти. Повседневное существование ученых – да и, собственно, всего, что есть в библиотеке живого, в том числе растений – придавлено похоронным памятником. Для того чтобы попасть в этот кенотаф6, пользователи библиотеки вынуждены в любую погоду и время суток преодолевать опасные склоны пирамиды. На пандусе этот обязательный – чтобы не поскользнуться – маршрут, весь в зигзагах прямых углов, словно задуманный для военного парада, заставляет окончательно забыть о естественности движения. Пользователю приходится пробираться ко входу окольным путем, пренебрегая опасностями скользкой мостовой, лавируя на свирепствующем между башнями ветру и пытаясь обогнуть вырастающие на его пути стальные препятствия: клетки вокруг древесных стволов, парапеты, выпирающие углы эскалаторов. Здравый смысл ежедневно восстает против бессмысленной необходимости преодолевать все эти лестницы – лишь для того, чтобы в итоге спуститься в глубины этой «пустой могилы», пройдя через цепь полицейских кордонов.
   Довершает эту «монументальную ошибку»7решение разместить книгохранилище в четырех башнях, вдохновленное общим формалистским прочтением здания. Книги имеют право находиться на солнце и на виду. Книги важнее – и живее – людей. Можно расплакаться, потеряв книгу, но вряд ли кто обронит хоть слезу из-за утраты ученого. Абсурдность и непродуманность такого тоталитарного выбора стали совершенно очевидными, когда в стеклянных башнях пришлось установить дорогие деревянные ширмы для защиты книг от солнечного света. Позже персонал понял, что нужны новые перегородки – теперь портились уже деревянные панели. Пришедшие же в библиотеку ученые все это время корпели в подвале, в компании облетающих деревьев и мертвых птиц.

   Индивид имеет полное право располагать пространством и временем, необходимыми для реализации его личного проекта. Однако распространение этого проекта (и ошибок) индивида на группу людей ведет к тоталитарной угрозе. Проект может в таком случае обернуться против другого: если замысел одного навязывается другому, свобода проектировщика – пространственное и временное измерение которой отлито в рамки проекта – предстает антивременем, отрицанием свободы другого распоряжаться временем. Опьянение или энтузиазм, которые вызывает проект, как и возможность завершить его, начинают подозрительно походить на отправление власти над другим. Возмутительный характер тоталитарных режимов нашего века разоблачает глубинную опасность, которую таит в себе предоставленная каждому из нас возможность строить проекты8.

   Мы бываем потрясены, когда видим, что устроение мира отдаляется от поисков смысла: нас возмущает насилие, обращенное на людей, животных или природу, отталкивает отношение, строящееся на противостоянии, а не вслушивании. Элементы нашего окружения становятся тогда простыми пешками в игре расчета ил и власти (как в случае с Национальной библиотекой). Общество подходит к этим слагаемым нашей повседневности с качественной точки зрения, следствием чего являются поведенческие феномены скупки, в свою очередь приводящие к дефициту товаров.
   Поведенческие стратегии, лежащие в основе развития современной архитектуры и урбанизма, постепенно отрезают нас от следов, вписанных в наше естественное окружение. Впрочем, отсечены мы оказываемся не от абстрактного буколического счастья, а от следов события, элементов смысла, рассеянных в природном окружении и стремительно оттесняемых на второй план властью техники. Нашей эпохе, стремящейся подчинить себе природу и стереть смысл, становится все сложнее пробиться к содержанию. Проблема окружающей среды подразумевает, соответственно, возможность встречи поступков людей и следов смысла. Приобщиться к мудрости окружающей среды и архитектуры можно, лишь соблюдая границы нашей утопической власти и заботясь о сохранении пространства смысла. Именно такого взаимоотношения внутреннего и внешнего хочет добиться современная теория архитектуры. Значимость «Дома над водопадом» Фрэнка Ллойда Райта – скорее в его местоположении, нежели в формах; архитектурное новаторство этого здания сочетается с принципом внутреннего постоянства, столь высоко ценимым китайскими мыслителями.
   В итоге, бегство от смысла принимает в городе разные формы. Вторжение бессмысленного и безликого шума сменяет звуки природы, движения по проселочной дороге, разговоров между соседями и криков с улицы. Параллельно с этим исчезают выражения гостеприимства или доброго расположения, уступающие место коммерческой коммуникации.
   Противостояние смысла и денег отражается в семиотике города. У истоков смысла лежит беспричинность: логика денег со всей очевидностью ведет нас к ложному смыслу. Город становится воплощением логики окупаемости – логики неизбежно ростовщической, – тогда как беспричинность из него уходит: в окружении людей исчезает логика, а в созданных ими предметах – смысл. Город, архитектура как след отсылают уже не к смыслу, а к симулякрам, порожденным обстоятельством.
   Именно это формирует в архитектуре идею необходимости деконструкции. Я разлагаю структуру города в попытке расчленить мнимый смысл – застывшую вселенную, сотканную из сетей личной корысти, ил и отражение химер людского идолопоклонства.
   Город становится зеркалом, отражающим лишь мой извращенный образ, низведение моего лица в обратном подобии. Какая-либо идея трансцендентности из него полностью выхолощена, и это отсутствие подчеркивается постепенным стиранием всех природных следов, скрытых садовническим рационализмом.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 [36] 37 38 39 40 41 42

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация