А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фотограф смерти" (страница 24)

   Рядом лежал человек. Люди. Двое. Без сознания, но живы. Пульс был нормален. Дыхание присутствовало. Поверхностный осмотр показал отсутствие переломов и иных явных повреждений.
   Очнутся позже? Вероятно, Адам более адаптирован к воздействию седативных средств. Преимущество следовало использовать.
   Стоило подняться, как головокружение усилилось.
   Пройдет.
   Сейчас важно понять, где Адам находится. Он вытянул руки. Пальцы левой коснулись шероховатой влажной поверхности, пальцы правой уперлись в идентичную поверхность. Более детальное исследование показало, что поверхность состоит из прямоугольных сегментов, скрепленных раствором, и, судя по многочисленным выпуклостям и впадинам, кладка имела изрядный возраст.
   На высоте полутора метров помещение имело квадратную форму, ниже – расширялось. Один угол отсутствовал. Его заменяла широкая труба, по дну которой текла вода. Уровень не превышал двух сантиметров.
   К тому моменту, когда Артем – его кожанка являлась хорошим отличительным признаком – зашевелился, у Адама имелась версия.
   – Где мы? – спросил Артем, неловко шаря руками вокруг. – Где мы, черт бы его…
   – В колодце, – ответил Адам и, поймав руку, помог сесть. – Обопрись о стену. Головокружение пройдет через несколько минут. Если жажда нестерпима, то вода есть там.
   – В луже? Нет…
   Вода имела неприятный гниловатый вкус, но вероятность отравления была относительно невысока. Вась-Вася, который пришел в сознание почти сразу же за Артемом, совет принял. Воду он черпал ладонью, пил осторожно.
   – То есть нас просто бросили в колодец? – спросил он.
   – Спустили, – поправил Адам.
   – И зачем?
   – Чтобы мы тут сдохли, – ответил Артем. Он занял место в углу, приняв демонстративно защитную позу. – Медленно. От голода. Жажда ведь не грозит, водичка есть… будем хлебать. Потом начнем жрать грязь. Кирпичики грызть. Один за другим… или одежду… или друг друга…
   Он тихонько засмеялся.
   – Заткнись. Хотел бы грохнуть, уже бы…
   – А он и уже, – замолкать Артем не собирался. – Только так, что ручки чистые. Зачем стрелять, резать, когда вот так можно? Тихо и чисто… Эй! Помогите! Кто-нибудь! Спасите!
   Он вскочил на ноги и принялся подпрыгивать, размахивая руками. Голос его вибрировал, рокотало эхо.
   – Помогите! Давайте вместе! Если вместе, то кто-нибудь услышит… ведь не может быть так, чтобы не услышал, чтобы…
   Артем остановился. Его тяжелое дыхание тревожило застоявшийся воздух.
   – Сотовый… у меня хороший сотовый…
   – Был, – сказал Вась-Вася очень спокойно. – Издохли сотовые. Предусмотрительная сволочь. Выберусь – шею сверну.
   Он не сомневался, что выберется, и уверенность, звучавшая в голосе, подействовала на Артема успокаивающе. Кричать он перестал.
   – Не видно ни хренища… у кого-нибудь спички есть?
   Спичек не было. Сам Адам воспринимал происходящее не через призму визуальных образов. Темнота по-прежнему была кромешной, но в ней существовало движение. Движение сминало воздух. Воздух касался Адама и нес информацию.
   – Надо что-то делать… надо… нельзя сидеть, – Артем принялся ходить по кругу. Вытянутыми руками он мерил стены и точно так же шагами мерил скользкую землю. – Дашка… Дашка с ним? Дашка с ним! А мы тут! Она там! Ей помощь нужна. И нам… нам помощь нужна. Вода… вода же течет откуда-то? И мы пройдем.
   Артем встал на четвереньки и принялся шарить по дну колодца. Он добрался до ручья и нашел дыру.
   – Вот! – крикнул он, просовывая руки в черноту. – Вот же…
   – Не получится.
   Адам пробовал. Ему удалось продвинуться на полметра, но дальше русло сужалось до сантиметров десяти в диаметре.
   – А если копать? Нас трое. Земля рыхлая. Копать и…
   – Сколько копать? Километры? – Вась-Вася был скептичен. – Я не крот. И ты тоже.
   Скрежет, раздавшийся сверху, прервал разговоры. Темнота поблекла, и лунный свет вырисовал стены колодца.
   – Эй… – акустика изменила Дарьин голос, но Адам все равно узнал. – Вы… вы там?
   – Там…там…ам… – ответило эхо.
   – Ответьте, пожалуйста…
   – Я здесь! – заорал Артем. – Мы здесь! Вытащи нас… вытащи…
   Вновь заскрежетало. Стало темно и тихо.
   – Вот как это скажете понимать? – Артем старательно тер руки о стену. – Она нас бросила?
   – Полагаю, что ему необходимо склонить Дарью к сотрудничеству.
   – А мы – неплохой аргумент, – согласился Вась-Вася. Он стоял, задрав голову, и внимательно вглядывался в черноту. Пожалуй, Адам видел объект его интереса – узкую светлую полосу, даже не полосу, а тонкую нить. Тот, кто закрывал колодец, допустил небрежность.
   В его состоянии данный факт не удивителен.
   – Вверх, говоришь? – Вась-Вася снял ботинки и носки. – Вверх… метров пять?
   – Больше.
   – Ну все, что есть, – все наше.
   – Ты собираешься лезть? Туда? – Теперь Артем тоже видел полосу, которая казалась обманчиво близкой. И надежда, ею пробужденная, подталкивала к безумному поступку.
   – Туда. Лезть. Если грохнусь – больно будет?
   – Повреждения вероятны.
   – Лучше я, – Артем скинул куртку и принялся стягивать ботинки. – Я легче. Будет проще удержаться. И вообще… я когда-то альпинизмом занимался. Давно, правда.
   – Бросил?
   – Я смерти боюсь, – честно ответил Артем, разминая пальцы. – Только, наверное, если выбирать, то лучше по-быстрому чтобы. Он же не вернется. И ей не позволит. На его месте я бы вообще колодец присыпал. Пару мешков песка и все… адью… Подсадите?
   Подсадили. Держали.
   Смотрели.

   Артем боялся. Страх сидел внутри могильным жуком, шевелил усами, дергал за ниточки, грозя судорогой.
   Страх шептал, что Артем разобьется.
   Это же так просто.
   Стена скользкая. Хрупкая. Пальцы крошат камень, который и не камень вовсе – месиво глины и песка. Торчащие лохмотья корней. А светлая полоса вверху далека…
   «Допустим, ты доползешь, – ехидно сказал страх. – И что потом? Будешь висеть, пока не свалишься? А падать тебе нельзя… помнишь, что тот врач говорил? Нельзя падать. Спинка-то ломаная».
   Из-под пальцев сыпалось. Но Артем держался. Еще немного. Впиться в стену, прижаться. Найти точку равновесия. Руку вытянуть, ощупывая поверхность. Отыскать впадину. Вогнать в нее пальцы, уже содранные до крови, а то и до мяса. Подтянуться медленно, осторожно, босыми ногами нашаривая старые выбоины. Повиснуть. Выдохнуть. Вдохнуть.
   – Я не сорвусь.
   «Сорвешься. И останешься калекой. Будешь лежать бревном… тебе не привыкать… тебе не привыкать… спеши-спеши… другой бы мог пойти».
   Другой точно сорвался бы. Да и кто? Тот мент, который бывший Дарьин друг? Он староват и тяжеловат. Адам? Этот псих полез бы. И разбился.
   Дашка не простила бы, если бы Адам разбился.
   «Поэтому разобьешься ты. Как благор-р-родно…»
   Сердце ухало. Спину тянуло. Нагрузки следует тщательно рассчитывать. Артем забыл про расчет. И теперь ноги откажут, не дожидаясь падения.
   «И ты умрешь!»
   – Нет!
   Он все-таки не удержался, рванул вверх, выталкивая себя на поверхность, как выталкивает рыба из воды. И онемевшая ладонь проскользнула в полоску света.
   Пальцы вгрызлись в каменный борт колодца. Вторую руку Артем отпускать опасался. На одной долго не провисит.
   Сколько у него на то, чтоб лист сдвинуть? Секунд десять? Двадцать?
   «Свалишься», – пропел страх.
   – Да пошел ты…
   Лист оказался тяжелым. Неподъемным. С острым зубастым краем, который с легкостью взрезал кожу, грозя отпилить пальцы.
   Артем зарычал от боли и усилил нажим.
   Лист поддался. Он сдвинулся с оглушающим скрежетом, медленно, отдавая сантиметр за сантиметром. Щель росла и росла, как будто темный рот раскрывался. Еще немного и Артем выберется.
   Немного… самую малость.
   Страх молчал.
   Правильно. Нельзя было его слушать. И Артем, отпустив лист, раскровавленной рукой вцепился в край колодца. Сил оставалось на донышке.
   Подтянуться. Лечь на холодный камень. Перенести центр тяжести и вывалиться на ласковую травку.
   Артем лежал, глядя в разукрашенное звездами небо, и тихо смеялся. Он был почти счастлив.

   Эта девушка была такой красивой, что у него сердце замирало.
   – И если я соглашусь для тебя попозировать, ты их отпустишь? – Она задавала этот вопрос в третий раз, вынуждая говорить неправду.
   Она – не Илона. Пока не Илона. А голова опять кружится.
   Как там Женечка?
   Надо действовать. Решительно. И чтобы она не увидела, как руки дрожат. Почему сегодня?
   А вытяжка уже давно не работает. Женечка говорит, что без вытяжки опасно. Но она умерла. Умрет. Предстоит. Времена мешаются, как шнуры свежего фарша. Женечка вертит ручку мясорубки, он проталкивает куски красного мяса и белого, скользкого сала. А из дырявого рыла выползают красно-белые черви. Женечка подхватывает их левой рукой, а правой – проводит ножом.
   Тоня сидит.
   Тоня редко приходит, но всегда с конфетами. Приносит в бумажном кульке и сама же раздает, делит. Ему. Женечке. Себе – никогда.
   – Они в детском доме познакомились? С Женей? – спрашивает она.
   – Платье надень. Пожалуйста.
   Она подслушивает мысли. Конечно. Надо думать осторожно. Женечка говорила, что всегда надо соблюдать осторожность, особенно если за тобой следят.
   Он соблюдал. И не попался. Все попадались рано или поздно, а он – нет, потому что был осторожен. Воровал – да. Все воровали, просто по-разному. У них с Женечкой мечта была.
   Жаль, что убить придется. Не мечту – Женечку. И хорошо, что мечта исполнилась. Женечка стала богатой и известной. Она должна умереть спокойно…
   – Не должна, – сказала та, которая будет Илоной. – Послушай, тебе сейчас плохо. Тебе нужна помощь.
   Только Илона способна помочь.
   Он так скучает по ней… Он не знал про камеру… Он не хотел убивать…
   – Платье. Ты должна надеть платье.
   – Оно красивое. Я уже видела такое. На Анне. Ты знаешь Анну Кривошей? Тонина дочь?
   Женечка не спрашивала разрешения. Она взяла платье без спроса. И камеру. А когда все случилось – испугалась. Глупая. Поздно бояться. Но камеру он вернул. Нельзя давать истину в руки бездарностей.
   – Ты убил его, верно? Максима? Из-за камеры?
   – Платье надень!
   Она подчинилась. Переоделась. Встала там, где он сказал, и стояла, глядя в черный глаз камеры.
   Хорошая. Ему жаль, что так. Но надо вернуть Илону.
   И убить Женечку.
   Зеркала собирали свет и перенаправляли его, разрисовывая платье солнечными узорами.
   – Не двигайся, – попросил он.
   Боялся – двинется назло. Испортит. Но она стояла. Ждала. А когда он завершил экспозицию, спросила:
   – Теперь ты меня отпустишь?
   – Еще немного. Сядь пока. И руки.
   Наручники пригодились.
   Его лаборатория разместилась на старом столе. Он застлал стол газетами и цветастой простыней.
   – Дима, то, что ты делаешь, не имеет смысла…

   Горелый дом горел трижды. Первый раз в семнадцатом, второй – в двадцать девятом, когда выкуривали бывшего хозяина, кулака и сволочь. Последний пожар случился в две тысячи пятом, то ли по умыслу, то ли по недосмотру. Пламя поточило зубы об отсыревшие стены да и отступило.
   Наново дом поднимать не стали. Так и доживал он, почерневший от огня, будто от горя, с битыми окнами да наполовину просевшей крышей.
   Дичал сад, распуская жадные руки малинника, и старый забор не сдерживал буйства зеленой жизни.
   Артем через этот забор и пролез, оказавшись в своем собственном, не менее запущенном саду. И дом гляделся черно, страшно. Распахнутые настежь двери манили и пугали.
   Только для страха не осталось места.
   Да и не пошел Артем в дом. В гараж. К тайнику. К револьверу прадедову, хранимому бережно.
   Руки кровили. И спина чувствовалась, как будто по обе стороны позвоночника протянули звонкие тросы и на них уже повесили кости, мышцы и прочую требуху. Тросам было тяжело, еще немного – и лопнут.
   А значит, главное – успеть, пока держатся.
   Револьвер был скользким, как выловленная из бочки рыба. И запах от него исходил рыбий же, жирный. Масляно поблескивал барабан, и медные пяточки пуль глядели кокетливо.
   Шесть из шести.
   Хватит.
   А теперь назад. Через малинник. Через дыру в гнилом заборе. Мимо колодца… Артем вернется… сделает дело и вернется… Свидетели ему не нужны. А Дашка – она не выдаст.
   Дашка сидела в углу, а сволочь, которую Артем собирался пристрелить, возилась у стола.
   – …под воздействием паров ртути проявляется изображение, которое закрепляется двадцатипроцентным раствором сернокислого натрия…
   Артем прицелился. В тире у него получалось. А тут револьвер тяжелый, неудобный, и ствол гуляет, воротится от цели-затылка.
   – Для придания приятного оттенка пластину нагревали в слабоконцентрированном растворе хлористого золота… Осталась пара минут.
   Секунд.
   Сосредоточиться. Вдохнуть. Положить палец на спусковой крючок.
   Он же не человек. Чудовище. И Артем хочет его убить. Конечно, хочет. Он ведь готовился.
   И держит на мушке. Стекло разбито. Цель близка.
   А тип опасен.
   – Это классический рецепт. Но Патрик его несколько изменил. Тебе не будет больно, обещаю.
   Будет. И Артем нажал на спусковой крючок. Выстрел грохнул. Крутанулся барабан, и пуля ушла косо, сбив чертов ящик. А вторая добила.
   Они все, как пчелы в улей, к ящику летели.

   Не собиралась Дашка под пули нырять. Она вообще ничего не собиралась делать. Сидела. Удивлялась своей покорности. Думала.
   Этот человек с трясущимися руками был слаб.
   Один удар и…
   …и она смотрела, как копошится он в черном ящике, как хмурится и капает слюной на полотно…
   Каждое его движение приближало Дашкину смерть, пусть Дашка и не верила, что все взаправду. Нельзя убить, сфотографировав. Это дикость. Суеверие.
   Но сердце наполнялось тяжестью, как будто это в него вкачивали сернокислый натрий. Того и гляди остановится, чтобы потом снова заработать, но Дашка перестанет быть собой.
   Щипцами, похожими на сросшиеся китайские палочки, он вытащил пластину и погрузил ее в емкость с растворителем.
   – …тебе не будет больно, – услышала Дашка.
   И раздался выстрел.
   А Дашка нырнула под пули, сбивая с ног того, кто почти успел закончить. Она опрокинула его, села сверху и вжала в горло железную цепь от наручников.
   – Дернешься – кадык раздавлю, – пообещала она.
   – Же… Женечка. Я не успел… Женечка…
   Он плакал. Слезы мешались с кровью, превращая искаженное лицо его в уродливую маску.
   – Дашунь, ты как?
   Артем еще держал пистолет, но неловко, за ствол. Разве ж так с оружием обращаются?
   – «Скорую» вызови, – сказала Дашка, поднимаясь. – А то сдохнет еще.
   Платья жаль. У нее никогда такого красивого не было. И точно не будет.
   – Я в него не попал, – Артем побледнел. – Я точно знаю, что не попал!

   – Меркуриализм, – Адам сидел на краю колодца и пристально разглядывал собственные ладони. – Или хроническое отравление парами ртути. В канонической технике дагерротипирования пары ртути используются для подготовки светочувствительных пластин, а также проявления. Дарья, у тебя не будет носового платка?
   Дашка фыркнула и оторвала полоску ткани от платья.
   – Благодарю.
   Сложив кусок вчетверо, он принялся оттирать грязь с мизинца.
   – Пары ртути, попадая в организм через органы дыхания, кожные покровы и желудочно-кишечный тракт, взаимодействуют со специфическими группами белков, что приводит к их инактивации.
   – А…
   Дашка покачала головой, и Вась-Вася замолк. Правильно. Не надо перебивать Адама. Пусть говорит. И трет пальцы. И делает, что ему заблагорассудится, главное, что живой. И все живы. Даже тот придурок имеет шансы выкарабкаться.
   Придурка увезла «Скорая». И полиция убралась, отправилась спасать несчастную Женечку.
   Вась-Вася уверен, что показания она даст. А если не она, то Дашка.
   Дашка не против, но потом. Сейчас она устала.
   – Меркуриализм характеризуется астенией, сочетающейся с неврологическими расстройствами и нарастающими явлениями психоорганического синдрома. Классическими симптомами являются общее депрессивное состояние при резких сменах настроения, шизоидные тенденции с регулярными вспышками немотивированной ярости. Физиологические симптомы: утомляемость, частые мигрени, хронический стоматит, гломерулонефрит… Собака, которая гоняется за собственным хвостом.
   Он скомкал ткань и бросил в колодец.
   – Что? – встрепенулся Артем, который до того сидел тихо, виновато.
   – Воплощая навязчивую идею, он травил себя. А отравление усугубляло психопатическое состояние, если я правильно интерпретировал образ, заложенный в пословице.
   – Адам, – сказала Дашка, – поехали домой.
   Артем предложил подвезти, но Дашка отказалась. История окончена. Пора разбегаться, и лучше сразу, не дожидаясь, пока корни-связи наново прорастут. Корни рвать больно.
   Такси привезло к «Харону», и Дашка поняла, что до своей квартиры она точно не доберется. Но «Харон» тоже дом. Она и соскучиться успела.
   Адам шел по тропинке, и казалось, что все как прежде. Сейчас зажгутся фонари, привлекая мошкару и толстых ночных бабочек. В черных окнах вспыхнет свет, а странный мир смерти заживет своей искаженной жизнью.
   Но до корпуса Адам не дошел, сел на лавку и сказал:
   – Выходит, что их надо отпускать. Малышевские не желали отпускать дочь, чем спровоцировали изменения психики Антонины. В свою очередь, она повторила самоубийство Анны, потому что также не желала отпустить.
   – И Дмитрий не мог расстаться с Илоной, как и Артем. Тот же всерьез пытался пристрелить поганца… Совсем дурной, да?
   Адам не ответил. Дашка распрекрасно видела, о чем он думает. Его мысли предсказуемы и завязаны на Янку.
   – Забывание – нормальный психологический процесс, – наконец произнес он. – Но почему я сопротивляюсь ему? Со всех точек зрения этот процесс мне выгоден. Забыв, я ликвидирую постоянный источник стресса. Тогда почему?!
   – Потому что ты любишь. И потому что ты – человек, хотя изо всех сил притворяешься машиной. А людям свойственно поступать нелогично. Я вот тоже… забываю. И страшно, что забуду, хотя от проблем – да, избавило бы.
   – И что делать?
   – Не знаю, – честно сказала Дашка. – Наверное, жить.

   Сентябрьский дождь отмыл небо добела. Влажно шелестели кленовые листья. Держались за зелень тополя, и зябко дрожали березы.
   – Привет, я боялся, что ты не придешь, – Артем не шагнул навстречу и вообще с места не сдвинулся. Выглядел он совершенно несчастным, как человек, достигший цели и теперь не знающий, куда ему дальше двигаться. Вот он и не двигался, стоял под фонарем.
   – Привет. А я и не хотела идти.
   – Но пришла?
   Пришла.
   – Ну надо спасибо сказать… за помощь, и вообще.
   Неловкий разговор случайных знакомых.
   – Ты была права. Я рад, что не попал. И что этот подонок выжил. И что сядет теперь… А так бы я сам сел. Хотя я все равно сел… ну образно говоря.
   Шли по дорожке, шелестели опавшими листьями. Солнечный луч играл с зеленым бутылочным стеклом, превращая его в изумруды. Парк – место чудес и добрых сказок.
   Злая осталась в списке улик. После суда развороченную выстрелами камеру отдадут Женечке. А Женечка поклялась ее уничтожить. Но Дашка уверена – духу не хватит.
   С прошлым расставаться тяжело. И Елена, которая выжила и получила место личного Женечкиного помощника, будет постоянным напоминанием. Хорошо ли это? Не плохо точно.
   – Но вообще я тебя сюда по другому поводу позвал, – Артем вытащил руки из карманов. – Покататься хочешь?
   Старая карусель работала. Неслись лошадки из папье-маше, ступали важно вислогубые верблюды и рогатые антилопы. И синяя ракета готовилась взлететь.
   – Я же туда не влезу! Она треснет! Поломается!
   – Не поломается, – Артем подал руку. – Поверь.
   Это было глупо, потому что взрослые люди не катаются на детских каруселях. Но Дашка вдруг вспомнила себя и горячее свое желание, которое так и осталось неисполненным.
   В конце концов, кому от этого будет плохо?
   И дядя Витя кивнул: дескать, никому.
   Полотно карусели покачнулось, но выдержало. И ракета, такая смешная, крохотная, вместила Дашку.
   – Знаешь, – сказал Артем, примеряясь к оранжевой зебре, – когда-нибудь я расплачусь с долгами и…
   – И что?
   Карусель заскрипела и сдвинулась.
   – И ничего. Просто буду свободен.
   Белое небо в желто-зеленой раме тополиных листьев кружило вальс, и музыка, доносившаяся из будки механика, наполняла Дашкину душу восторгом.
   Чудеса случаются.
   Если в них верить.

   Дневник Патрика
   23 сентября 1854 года
...
   Я оказался бессилен.
   Сегодня миссис Эвелина лишила себя жизни.
   Не сомневаюсь, что причиной тому – нежелание души обитать в чужом теле.
   Седой Медведь правильно предупреждал меня, но… я дал всем этим людям жизнь. Возможно, отойди они в отмеренный Господом срок, все сложилось бы иначе. Но лучше ли?
   Я не знаю и никогда не узнаю.
   Я буду продолжать жить и наблюдать за моим кузеном. Трагическая кончина Бигсби весьма печально сказалась на его характере. Джордж стал очень тихим и покорным. А смерть миссис Эвелины ввергла его в черную меланхолию. Но я верю, что он справится.
   Я помогу.
   Я буду рядом. Я заменю ему утраченного друга и не позволю, чтобы подаренное мной время ушло попусту. Не знаю только, как поступить с камерой. Сломать? Спрятать? Но у меня есть еще время подумать.
   …17 октября 1854 года трагическое происшествие унесло жизнь Патрика Ф., достойного джентльмена и гражданина. Родные помнят и скорбят о тебе.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация