А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фотограф смерти" (страница 22)

   – Сейчас. Погоди, – Артем нашел точку опоры, покачнулся и резко отпрянул назад, почти опрокидываясь на спину. Он повис на решетке, и та поддалась, поползла, вытаскивая шипы-штыри из цемента. Скрипела. Дребезжала. Артем рычал, совсем как собака, но Дашке не было смешно.
   – Еще… немного…
   Он все-таки не упал, в последний миг выгнулся совершенно неестественным образом, удерживая и себя, и треклятую решетку. Вынул аккуратно, поставил у стены и указал на окно:
   – Прошу.
   Дашка легко запрыгнула на подоконник.
   Светло. За подоконником начинается стол. Его поверхность сохранила лаковое покрытие, на котором олимпийскими кольцами выделялись следы от кружки. Кружка стояла тут же. Высокая, синяя, с трещиной по всей длине.
   – Ну что тут? – Артем запрыгнул следом и потеснил Дашку.
   – Комната, – ответила она, хотя теперь Артем и сам мог видеть.
   Обыкновенный кабинет. Старые шкафы пусты – несколько серых папок не в счет. В углу притаилось эмалированное ведро с серой землей. Из земли торчали сухие охвостья мертвого цветка.
   – Дальше надо, – Дашка пошла по грязному полу, на котором смешались отвалившаяся побелка, осколки стекла и камушки. Смесь эта хранила Дашкины следы, и, значит, заблудиться в мертвом доме не выйдет. Вот и замечательно.
   – Что ты хочешь здесь найти?
   Дашка не знает. Но знает тот, кто следит за Дашкой.
   В коридоре темно. Здесь два окна, друг напротив друга, как два выхода из одного тоннеля. Стены серые.
   Дальше.
   Еще дальше.
   И по лестнице вверх.
   Второй этаж. Двери. Некоторые выломаны. Но не эта. Дерево свежее. И блестит, как будто только вчера его натерли полиролью. На двери табличка.
   ООО «Здоровый дух»
   Артем молча указывает Дашке на стену. Сам крадется к двери.
   – Стой, – громко говорит Дашка, когда Артемова рука касается ручки. – Отойди.
   Ничего личного, но эта дверь – только для нее.
   Дашка открывает ее и входит, жмурясь от яркого света.
   – Ты ненормальная, как твой Тынин, – шипит на ухо Артем, но его раздражение не важно.
   Она пришла туда, где должна была оказаться.
   Комната пять на пять метров. Окна. Стены. Обои «Березка». Два стула с красной, «под бархат», обивкой. Лампа с тканевым абажуром. Круглый стол и желтая скатерть с кистями. Мягкие складки касаются пола, почти скрывая картонную коробку.
   – Не мешай, – Дашка скинула чужую руку и подошла к столу.
   Ковер. Ковра она сразу не заметила, но правильно, что он есть. И неправильно, что на ковре остаются белые Дашкины следы.
   – Не подходи, – она подняла руку, обрывая зародившееся Артемово движение. – Присмотри за дверью…
   Предлог. И Артем понимает это, но не перечит, отходит к двери и уже оттуда следит за Дашкой. А она вытаскивает коробку. Та доверху полна детскими игрушками, среди которых выделяется серый прямоугольник альбома для снимков.
   Эти фотографии для нее, и только для нее.
   Артем потребует.
   Адам спросит.
   Пусть так. Но право первого просмотра за Дашкой. Она открывает альбом, подушечками пальцев считывая неровный рисунок бумаги, гладкую поверхность снимка и шершавую – букв.
   «Моя дорогая Тонечка».
   Почерк каллиграфический. А вокруг снимка – виньетки, рисованные тушью. Сама фотография обыкновенна: младенец в коконе из пеленок. Пухлые щеки, темные волосики и темные же глаза.
   – Что там? – Артем не выдержал-таки.
   – Ничего интересного, – врет Дашка, переворачивая страницу.
   Снова ребенок. Года полтора.
   Три.
   Пять.
   Семь. И следующая страница выдрана. В ней Дашке видится пустота, которая неправильна и невозможна, и потому Дашка надолго задумывается над несуществующей фотографией. Дашка гладит мягкую линию разрыва, разглаживая бумажное волокно: пусть подскажет, что здесь было?
   Ничего, как и на всех последующих страницах.
   Кроме последней.
   «Антонина». Одно слово. Почерк, вне всяких сомнений, прежний, но более резкий, злой даже, как будто писавшего заставили писать. На снимке девушка в школьном платье. Белый фартук, белые же банты на толстых косах. И светлые, почти белые глаза.
   – Она говорила правду, – сказала Дарья, откладывая альбом. – Антонина говорила Адаму правду. Она – приемный ребенок.
   Артем пожимает плечами. Наверное, он ждал большего.
   Дашка достала телефон. Вась-Вася поднял трубку сразу и, выслушав адрес, кинул:
   – Буду.

   Он оттягивал момент, когда придется сделать это, говорил себе, что еще может подождать, но знал – ожидание не избавит его от проблемы. Перед самым выходом он зашел в комнату, присел рядом с полотняным коконом и прислушался.
   Женечка дышала.
   Спала она глубоко – снотворное он использовал самое лучшее – и не чувствовала никакого неудобства. Боли она тоже не почувствует, уж он постарается.
   Ему так жаль…
   На прощание он поцеловал Женечку в щеку, а потом, уже в коридоре, поцеловал и портрет.
   – Уже скоро. Мы увидимся. Я тебе обещаю.
   До места он добирался на рейсовом автобусе, разваленном и ржавом. Окна его дребезжали, и сквозь щели между стеклом и одеревеневшей прокладкой ощутимо сквозило, но он терпел, только крепче прижимал черный кофр камеры.
   Старухи пялились на кофр и на него самого круглыми совиными глазами. Как и совы, старухи были слепы, глухи и беспамятны.
   Автобус дополз до остановки, о наличии которой свидетельствовали квадрат дрянного асфальта и столб с жестяным листом. Сумерки уже приближались, они двигались с востока в отчаянной попытке догнать умирающее солнце. Некоторое время он стоял, разглядывая многоцветное небо с бородавками ранних звезд, черный хребет далекого леса и черные же горбы близких домов. Даже здесь он ощущал город с его дымами и суетой, которая если и прекращалась, то в самые предрассветные часы.
   Стрекотали кузнечики. Заливался одинокий соловей.
   И человек, разбуженный его песней, шагнул на проселочную дорогу. Он шагал неторопливо, придерживаясь маршрута, давным-давно разведанного и проложенного в голове.
   Человека несколько смущали обстоятельства работы, но он был уверен – справится.
   Ведь вся надежда лишь на него.

   – Нет, ну какие же вы все идиоты! Господи ты боже мой! У одного и справка имеется! – Вась-Вася схватился за узел галстука и дернул.
   – Идиотизм, – поправил Адам, – это психическая слабость, обусловленная задержкой развития умственных способностей в первые годы жизни особи. Состояние необратимое.
   – Это точно.
   – И следовательно, в данном случае термин неприменим.
   – Тебе кажется, что неприменим, умник, – Вась-Вася стал в углу, растопырив локти. Одним он упирался в кафельный печной бок, другим – в старый шкаф. – А он вполне применим. Только умственно отсталые могли так вляпаться! И продолжали вляпываться даже после предупреждения.
   Дарья хмыкнула. Артем пожал плечами. Их поведение не несло черт, свидетельствовавших о раскаянии, из чего Адам сделал вывод, что оценка собственных действий Дарьей не совпадает с озвученной.
   – Я же вас посадить могу, – ласково завершил тираду Вась-Вася. – И не факт, что если не посажу я, то не посадят другие. Вы же у нас идеальные фигуранты. Просто… просто не подозреваемые, а сказка!
   Данный монолог был неконструктивен, и Адам, пользуясь паузой, задал весьма интересовавший его вопрос:
   – Куда уходила Антонина Кривошей?
   Ему не ответили, но все трое отвлеклись от разглядывания друг друга и уставились на Адама, ожидая объяснений. Перекрестье взглядов порождало сонм ощущений весьма негативного толка.
   – Ежегодно. Осенью, – Адам перечислял факты, надеясь, что этого будет достаточно. – Самостоятельное возвращение, что не является типичным при бродяжничестве, как и отсутствие признаков социальной дезадаптации.
   Дарья поняла с полуслова, она подалась вперед и, накрыв ладонями колени, сказала:
   – Она не бомжевала! Она точно не бомжевала, потому что возвращалась чистой. И муж тоже это подметил. Значит, что? А то, что она не просто сбегала погулять, а куда-то ездила.
   – Если принять за аксиому факт частичной правдивости рассказанной ею истории, в пользу чего свидетельствует Дарьина находка, мы получаем ряд скрытых контактов. Я разделил бы их на две группы. Первая – свалка. Вторая – детдом. Первая группа не является значимой, поскольку в рассказе Антонины не присутствовали объекты в достаточной степени персонифицированные.
   – Дашка, переведи, – попросил Вась-Вася.
   – Она никого не описала подробно, даже собственного отца, – пояснил Адам. – А вот вторая группа нуждается в подробном анализе. Если отбросить родителей, то остаются двое: работник внутренних органов правопорядка, который вывел Антонину со свалки и устроил ее в учреждение социальной опеки.
   – А впоследствии и родителей нашел…
   – Именно. И девочка, которая изначально воспринималась Антониной негативно.
   – Но потом сиротки взяли и подружились. Сказка, – Дарья почесала коленку через ткань.
   Она совершенно не похожа на Яну. Ни фенотипически, ни поведенческими реакциями, ни привычками. Ничем. Их родство – генетическая условность, которую социум ввел в ранг закона.
   И закон же привязал Дарью к Адаму.
   Это нерационально.
   – Вы упускаете один момент, – сказал Вась-Вася. – Аксиома – это хорошо, но документов к ней нет. Вашу Антонину удочерили в обход правил, а значит, на детдом нам не выйти.
   Упрек был заслужен. Адам и сам думал над данной проблемой, но решение видел лишь одно, и оно требовало временных затрат.
   – Я, конечно, подниму дела по базе, которые связаны с пропажей детей, – продолжил Вась-Вася. Говорил он медленно и после каждого слова делал паузу, вероятно обдумывая следующее слово. – На это все ухлопается пара дней. И то я не уверен, что ухлопаются они не зазря.
   – Ну да, проще вообще ничего не делать… давайте просто подождем. А там, глядишь, случится чудо и… – Дарья повернулась к подоконнику, на котором стояла коробка с туфлями.
   Она испытывает страх?
   Это нормальная реакция на потенциальную угрозу физической гибели.
   Яна успела испугаться? Прежде данный вопрос казался несущественным, но теперь он вдруг вытеснил все остальные вопросы. Яна погибла не по собственной воле, а по стечению обстоятельств. Изменение данных обстоятельств лежало вне возможностей Адама. Но гибель Дарьи предопределяется действиями конкретного субъекта.
   Этого субъекта следует остановить.
   – Антонина – фокальная точка данного дела, – Адам говорил и обдумывал новую для себя мысль. Приведет ли устранение источника проблемы к устранению самой проблемы? – Она связана с Анной Кривошей и Максимом. Она связана с Всеславой. Ее иррациональный страх перед фотографированием косвенным образом свидетельствует и о связи с тем, кто преследует Дарью. Полагаю, что данный же субъект имел непосредственное отношение как к самоубийству Антонины, так и к последующему ее исчезновению.
   Воображение работало четко, как никогда прежде. Факты стыковались.
   – Первый прыжок был совершен с малой высоты. Куст смягчил падение. Антонина получила физические повреждения, но осталась жива. Полагаю, Всеслава сообщила о происшествии субъекту, который в ее понимании нес ответственность за Антонину. Он уговорил не предавать происшествие огласке.
   – Логично, – Дарья перебила его. Яна никогда не перебивала Адама, зная, что ему неудобно восстанавливать разорванную мысль. – Она небось была рада, что репутация чистенькой останется. Оформила выписку и подсунула муженьку документы о переводе. А он и подмахнул, не глядя.
   – Именно. Но вместо больницы наш субъект ликвидировал жертву, вероятно спровоцировав второе падение, ставшее уже летальным. Тело он вывез на кладбище и захоронил в могиле Анны, зная, что гроб пуст. Таким образом, Антонина исчезла бесследно. Но даже в маловероятном случае обнаружения тела отчет о вскрытии имел бы однозначный вывод – смерть в результате падения с высоты.
   – И никакого тебе убийства… – подхватила Дарья.
   Она, как обычно, не сумела усидеть на месте, принялась описывать круги, сужая их, пока едва не споткнулась о низкий столик. У столика Дарья остановилась и щелкнула пальцами.
   – А дальше у Всеславы вдруг совесть взыграла. Или страх. Тынин-то сбежал. Вдруг бы начал говорить про прыжок? Вдруг бы ему поверили? Начали проверять? Искать «Здоровый дух»? Она хотела убедиться, что пациентка жива, как было обещано. Приставала с вопросами. И тогда наш субъект взял и придушил добрую докторшу. Тем более что имеется на кого вину свалить.
   Это она Адама имеет в виду. И в данном конкретном случае Дарья права: факты указывают на возможность совершения подобного шага.
   – Это все хорошо, – сказал Вась-Вася, жестом обрывая и Дарьину речь, и ее же движение по кругу. – Но что ваш гениальный призрак вообще существует, еще доказать надо. А этот умник здесь. Сидит. Теории сочиняет.
   – Только попробуй, – Дарья произнесла это очень-очень тихо.
   – Я тоже сочинять умею. И не только я, Дашунь.
   – Он прав, – Адам меньше всего хотел попасть в цейтнот очередной ссоры, в которой эмоции брали верх над здравым смыслом. – Моя виновность в данном случае представляется более очевидной ввиду отсутствия другого подозреваемого. Я говорю о персонифицированном подозреваемом, привязанном к делу фактами.
   – Точно, – подтвердил Вась-Вася.

   Наблюдатель сидел в старом доме и слушал ночь. Его снедало странное беспокойство. Сначала он уверял себя, что причиной тому – его опасения за Женечку, но после понял: он боится ночи.
   За стеной шуршало и скреблось. Изредка доносился раздраженный писк. А однажды он увидел крысу, которая вышла и уселась в пятне лунного света. Крыса была огромной, не похожей на тех, которых продают в зоомагазинах. Ее длинные усы шевелились, и хвост тоже шевелился, извивался розовым червяком.
   – Уходи, – сказал Наблюдатель крысе, и та ушла. А за стеной стало тихо-тихо.
   Обычно он легко переносил тишину, но сейчас вдруг окружающее пространство начало расширяться. Стены дома раздвинулись до границ вселенной. В черной бесконечности одна за другой загорались звезды. Были они невыносимо ярки, и он закрыл глаза.
   – За что ты меня убил? – Холодная рука коснулась лба, соскользнула, вычерчивая линию на коже, и замерла на шее. Пальцы держали пульс. – За что? Разве не любила я тебя?
   Вторая рука накрыла сердце, и сердце забилось, пытаясь вырваться из плена.
   – Разве не делала все, о чем ты просил? – продолжала допытываться Всеслава.
   Коготки ее раздвигали волокна ткани, пробираясь сквозь рубашку. Кожа остановила их ненадолго, ровно настолько, чтобы он сумел сделать вдох.
   – Я нарушила все правила… ради тебя.
   – Ты собиралась меня сдать, – возразил он, пытаясь отсрочить неизбежное.
   – Я бы тебя спасла.
   Врет.
   – Я и сейчас хочу тебя спасти.
   – Врешь!
   Пальцы коснулись альвеол. Он видел их изнутри – розовые гроздья, похожие на мясистые виноградные ветви. Ягоды то расширялись, заглатывая воздух, то сжимались, почти соприкасаясь гладкими стенками.
   – Я люблю тебя. А ты меня не любишь. Ты никогда меня не любил. И никого не любил, кроме нее, конечно. Ты все делал лишь для того, чтобы ее вернуть.
   А вот и сердце. Скользкий мешок перикарда, как гидрокостюм, повторяющий каждый изгиб мышцы. Из-под него выползают трубопроводы артерий, а в него вползают широкие горловины вен. Кровь не смешивается.
   Он со школьного курса помнил, что кровь не смешивается. А теперь увидел ее, черную венозную и яркую, как лак на Всеславиных ногтях, артериальную.
   Эти ногти исследовали его сердце с беспристрастностью дежурного патологоанатома. Но ведь он был жив! Его сердце продолжало стучать, выплевывая кровь, порцию за порцией.
   – Бедненький. Мне так жаль. Я виновата, – Всеслава сменила тон, но его не обманешь: призракам нельзя верить. – Я решила, что ты здоров. Это же такой пустяк был… творческая депрессия. У всех случается, верно? Особенно у талантливых. А ты талантливый. Гений.
   Если ей не отвечать, она уберется.
   – Ты и Женечку убить собираешься? Бедняжка. Она тебя тоже любит. Даже сейчас любит. Надеется, что ты передумаешь. Но мы-то знаем правду. Не передумаешь.
   Всеслава вдруг сжала руку, и сердце остановилось. Резкая боль в груди бросила его на пол, прижала к доскам. Он лежал, вдыхая гнилой их аромат.
   – Теперь ты знаешь, что убивать легко.
   – Она… начала… камера…
   – Конечно. Твоя драгоценная камера. Если хочешь знать, то это я посоветовала отдать ее.
   Пальцы сжимались и разжимались, создавая замедленный ритм, который позволял жить, но не позволял шелохнуться. Он ощущал, как немеют пальцы, и эта немота, доползая до ладоней, рождает мелкую судорогу.
   – Аннушка… из-за вас… Аннушка умерла…
   – Не из-за нас. У нее шизофрения была, как у матери. Шизофрения наследуется. Просто проявилась рано. И, может, это вы своими фантазиями убедили девочку? Ты же знаешь, как это бывает? Если очень сильно верить во что-то, то это что-то и происходит. А если не происходит? Тогда необходима помощь. Один-единственный шаг… один-единственный шаг… Шаг!
   Всеслава кричала, и он испугался, что на ее крик придут люди. Но потом вспомнил, что все это – и рука, вцепившаяся в сердце, и крики – не взаправду.
   – Нет, любимый, – возразила она. – Я существую. И ты существуешь. И твоя мания. Посмотри.
   Она сама повернула его голову налево.
   – Видишь?
   Грязную стену с полкой, повисшей на одном гвозде, и двумя бумажными иконками.
   – Нет. Не это. Смотри хорошенько.
   Вторая рука нырнула в его голову. Ее прикосновение породило зуд и острый металлический привкус во рту. Всеслава перебирала нервы, как арфистка струны арфы. Перед глазами стало темно, но вскоре темнота исчезла, как исчезла и стена. Он видел дом. Огромный серый монолит с кружевными корзинками балконов.
   – Узнаешь местечко? Я рада, что могу увидеть его теперь. Я столько слышала об этом отеле… об этой девушке. Неужели она и вправду так красива?
   – Не… в… крсте…
   Теперь, когда Всеслава держала поводья его нервов, говорить не получалось.
   – Смотри, – нежно сказала она, касаясь ледяными губами шеи.
   Он видел это место тысячи раз, ночью, днем, всегда. Камни мостовой. Зеленый автобус на углу. Такси ленивой лондонской породы. Голуби. Дамочка с собачкой. Он смотрел на дамочку, раздумывая, стоит ли она кадра. Белое пальто. Зеленая шляпка-таблетка. Вуаль. Зонт. Поводок. Мальтийская болонка в клетчатой попоне…
   – Не отвлекайся, – попросила Всеслава.
   Он засмотрелся на болонку, на то, как брезгливо и удивленно та обнюхивает фонарный столб. А потом вдруг подпрыгивает. Она лает, воет, кружится, и эта истерика заставляет его сделать снимок. И еще один. Потом камера находит искаженное лицо дамочки. Гротескный ужас очарователен.
   Все очень медленно.
   Все безумно медленно. Вот морщится лоб и растягиваются щеки. Кожа-парусина натягивается на острых углах скул. Отверстие рта черно, и розовая рамка губ лишь усиливает эту черноту.
   Камера в руках безумствует.
   И он тоже.
   – Повернись, – приказывает Всеслава.
   Поворачивается он, как в тот раз, лишь затем, чтобы изменить точку съемки, захватить и дамочку, и собачонку, и то, что напугало обоих.
   Оно похоже на груду тряпья. Чучело рухнуло.
   Откуда здесь чучела?
   Красное на сером. Красное на желтом. Красное заливает мир, пожирая камень за камнем, и колеса неповоротливого лондонского такси вязнут в красноте. Он же подходит, не боясь утонуть. Он снимает и снимает, уже автоматически, не отдавая себе отчета в собственных действиях. Стрекот камеры заглушает все прочие звуки, кроме дыхания.
   А он, встав на колени, продолжает фотографировать.
   – Видишь, какой ты ублюдок? – интересуется Всеслава, отпуская сердце. – Ты и тогда не бросил своего занятия. Нехорошо.
   – Я не понял, что это она.
   – Лжешь.
   – Лгу.
   Понял. Если не сразу, то очень быстро. И хотел кричать, звать на помощь, сделать что-то – к примеру, чудо, – но не сумел. Камера в руках связала его, всецело подчинив собственным нуждам.
   – Ты сама говорила, что я не виноват.
   – Я повторю: «Ты не виноват», – Всеслава выпустила сердце и руку из головы убрала, но нервы пылали, растревоженные ее прикосновениями. – Я тысячу раз готова повторить, что ты не виноват.
   – А кто тогда?
   – Никто. Она сама.
   Металлический привкус стал острее, а в слюне, которая натекла изо рта, виднелись красные кровяные нити. У него в последнее время сильно ослабли десны.
   – У вас случилась интрижка, – продолжала Всеслава своим прежним, спокойно-врачебным тоном. – Бывает.
   – Это не интрижка. Мы полюбили друг друга…
   – Конечно, любили. Ты ее. Она тебя. И еще того, который был до тебя. Сложное положение для хрупкой девочки, не правда ли?
   – Оставь ее в покое…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация