А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Красавица некстати" (страница 40)

   Но этого, конечно, быть не могло. Не мальчишка же он, в конце концов. Из аэропорта Павел поехал домой.
   Он не открыл дверь своим ключом, а позвонил. Павел любил, когда дверь ему открывал кто-нибудь из детей, и каждый раз пытался угадать, кто это будет. И разочаровывался, если открывала нянька или домработница.
   Но на этот раз не открыл никто. Павел позвонил еще раз, еще, долгими тревожными звонками. За дверью было тихо. Чувствуя, как сердце падает в пустоту, он открыл дверь сам.
   Тишина, стоящая в квартире, не оставляла сомнений в том, что здесь никого нет. Ему даже комнаты не надо было обходить, чтобы в этом убедиться. Он, правда, все-таки хотел броситься в комнаты – надо же было хоть что-то понять в происходящем! – но тут увидел большой лист ватмана, приколотый кнопками к стене прямо перед дверью. На таком ватмане Гришка любил рисовать.
   «Павел Николаевич! – начал читать Киор. – Извините, что вам пришлось из-за меня пережить несколько неприятных минут по возвращении из командировки. Но я подумала, если бы вы узнали обо всем в Америке, это встревожило бы вас еще больше…»
   Павел перевел дух и, не веря своим глазам, стал читать дальше.

   Глава 17

   – Мне очень понравились стихи вашего сына, – сказал Гриша. – Очень-очень.
   – Правда? – улыбнулась Вера. – Тогда о чем ты задумался?
   – Я задумался вот о чем. – Когда он начинал говорить обстоятельно, то выглядел особенно трогательно, совсем по-детски, поэтому Вера радовалась его обстоятельности. – Писать стихи – это очень хорошо, да?
   – Да, – кивнула Вера.
   Они сидели на краю фонтанной чаши. День был полон тихого летнего покоя. Метелью облетала вокруг фонтана сирень, ее белые цветы плыли по воде.
   – Но ведь это очень грустно, если кто-нибудь хочет писать стихи, но не может. Что ему тогда делать?
   – Гришенька, это совсем не грустно, – сказала Вера. – Может, ты и не будешь никогда писать стихи или картины, и музыку сочинять тоже не будешь. Ну и что? Зато ты будешь их понимать. Если ты будешь их любить, то научишься понимать их так, как никто. Разве этого мало?
   – Этого не мало, – кивнул Гриша.
   От размышлений у него между бровями ложилась глубокая вертикальная морщинка. Точно такая была у его отца, и Вере хотелось рассмеяться каждый раз, когда она видела ее у Гриши.
   – Вот видишь. Так что не грусти. Лучше послушай, я тебе еще стихи почитаю.
   Вера снова открыла тетрадь с Тимкиными стихами. Гриша приготовился слушать. Но прежде чем она успела прочитать хотя бы строчку, ветки сиреневых кустов раздвинулись, и перед ними появился Павел Киор.
   – Ну, здравствуйте, – сказал он.
   – Папа! – радостно воскликнул Гриша.
   Но когда он подбежал к отцу, тот лишь рассеянно приобнял его и даже не подхватил на руки. Взгляд Киора был устремлен на Веру, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего.
   – Здравствуйте, Вера Игнатьевна, – повторил он.
   Вера положила тетрадь со стихами на землю у фонтанной чаши и встала.
   – Здравствуйте, Павел Николаевич, – ответила она.
   Гриша переводил испуганный взгляд с отца на Веру.
   – Благодарю за заботу, – сквозь зубы процедил Киор. – Это, конечно, очень трогательно – позаботиться о несчастных, заброшенных детях. Но совершенно излишне. Я сам в состоянии справиться с их воспитанием.
   Его глаза горели таким сухим, таким суровым пламенем, что Вера почувствовала, как все замирает у нее внутри.
   – Я не считаю ваших детей несчастными, – медленно проговорила она. – Просто…
   – Просто вы решили влезть к ним в доверие? – перебил Киор. – И я даже догадываюсь, для чего. Так вот, это ровным счетом ни к чему не приведет. Я хотел бы, чтобы вы сразу это поняли. Меня ничуть не умиляет, когда кто бы то ни было начинает сюсюкать с моими детьми. Более того, это вызывает у меня прямо противоположную реакцию.
   Его слова падали жестко и тяжело. Вера смотрела ему в глаза и не узнавала их: глаза были так безнадежно холодны, что один только гневный блеск доказывал живость скрывающихся в них чувств.
   Гриша попятился к кустам. Вера заметила это, но только краем глаза – она была так потрясена, что ей было даже не до Гриши, – а Павел, она видела, не заметил и вовсе.
   – Дело только в том, что…
   – Где Антон с Мишкой? – перебил ее Киор.
   Тут Вера наконец почувствовала, что вместо оторопи ее охватывает возмущение.
   «Да что такое, в конце концов? – подумала она. – Что он себе позволяет?!»
   – Антон поехал в фирму моих знакомых, – ответила она холодным тоном. – Они занимаются пиар-технологиями. Он делает для них компьютерную программу. Это на Тверской, рядом с метро, вы можете не беспокоиться. А Миша дома.
   – Дома! – В голосе Киора клокотало нескрываемое бешенство. – Могу я вас попросить его позвать? Чтобы мы могли немедленно уехать. К себе домой.
   – Да, конечно, – пожала плечами Вера.
   – И Гришку тоже.
   – Гриша здесь, – сказала она.
   И тут же, оглядевшись, поняла, что Гриши рядом нет. Он исчез быстро и бесшумно, словно в воздухе растворился. Павел проследил за ее взглядом. От холода в его глазах не осталось и следа – в них плеснулся ужас.
   – Где он?! – крикнул Киор.
   – Он только что… – в растерянности проговорила Вера. – Он только что был здесь!
   Забыв обо всем, они бестолково заметались у фонтана. Павел опомнился первым: он вломился в сиреневые кусты и бросился к ограде палисадника, за которой шумела дорога. Вера побежала за ним.
   Павел перемахнул через ограду; Вера выбежала в калитку. Они стояли на краю дороги, озирались, и глаза у обоих были сумасшедшие.
   – Павел, он не мог сюда пойти! – воскликнула Вера. – Я ему говорила, что за ограду нельзя. Он же послушный, он же никогда…
   – Я его испугал. – Голос у Киора был совершенно убитый. – Я забыл, что он все слышит…
   – Он сейчас найдется!
   И, едва успев это произнести, Вера увидела Гришу. Он бежал совсем с другой стороны – она сообразила, что он обошел за кустами весь палисадник и вышел на Беговую улицу со стороны подъездов дома. Лицо у него было такое потерянное и несчастное, что Вера на секунду остолбенела. Но только на секунду – она почти мгновенно бросилась к Грише.
   Павел увидел его, кажется, одновременно с нею. И опередил ее на бегу.
   – Гришка! – крикнул он. – Гриша, ты что?!
   Гриша обернулся и увидел отца. Но не бросился к нему, как ожидала Вера, а на секунду замер, а потом развернулся и побежал прочь. Он бежал, не разбирая дороги, и громко плакал на ходу.
   Все происходило как в замедленной съемке, в каком-то немыслимом рапиде. Бегущий ребенок, остолбеневший от ужаса отец… Гриша ступил на проезжую часть улицы. Вера закричала так, что от нее шарахнулись прохожие. Она этого не видела – так же, как не видела, что делает Павел. Перед глазами у нее был только Гриша – крошечный, с плачем бегущий наперерез машинам. Она видела все это отчетливо, как сквозь промытую лупу.
   И понимала, что ничего уже не успеет сделать. Потому что расстояние от нее до ребенка гораздо больше, чем от ребенка до любой из мчащихся по Беговой машин…
   Неизвестно, понимал ли это Павел. Он бросился на дорогу прежде, чем Вера успела предугадать, что он сделает.
   Павел уже почти догнал Гришу, почти схватил его за плечо… Но тут Гриша как-то отчаянно, словно заяц на поле, отпрянул в сторону, и рука Павла мелькнула над ним понапрасну.
   А еще через мгновенье – они сменяли друг друга, будто в каком-то жутком калейдоскопе, эти мгновенья! – кто-то все-таки схватил Гришу за плечо. Схватил и толкнул так сильно, что он отлетел в сторону и упал. По тому месту, где он только что стоял, пролетела, тщетно визжа тормозами, «Газель»…
   Оказывается, все стремительное время, пока это происходило, Вера бежала к дороге. И не только она: когда она добежала до Гриши, вокруг него, прямо посреди проезжей части, уже собралась толпа. Машины остановились, сразу образовалась пробка.
   – Безобразие! – крикнул кто-то. – Совсем за детьми не следят!
   – Уследишь за ними! Какие теперь дети-то стали, будто не знаете!
   Павел сидел на корточках и, как слепой, ощупывал ребенка – плечи, руки… Его собственные руки при этом дрожали, лицо было белее мела.
   – Гриша! – крикнула Вера.
   И тут только сообразила, что ребенок, перед которым на корточках сидит Киор, это вовсе не Гриша. Тот стоял рядом и смотрел на отца и брата испуганными заплаканными глазами. А Миша сердито дергался в руках у Павла и бормотал:
   – Ты чего? Пусти!
   Вера схватила на руки перепуганного Гришку.
   – Я не хотел… – стуча зубами, проговорил он. – Просто я испугался, что папа тебя прогонит… И ты от нас уйдешь!
   – Что ты, Гришенька? – чуть не плача, сказала Вера. – Папа никогда меня не прогонит. И я никогда от вас не уйду.
   – Ты чего меня трясешь? – громко воскликнул Мишка.
   – Я – чего?! – заорал вдруг Киор. – Да я чуть с ума не сошел из-за тебя!
   И отвесил Мишке такой подзатыльник, что тот покачнулся и, наверное, не устоял бы на ногах, если бы Павел тут же не схватил его за плечи. И, схватив, прижал к себе так, что у мальчишки должны были бы хрустнуть кости.
   – Мишка!.. – выдохнул Киор. Что-то булькнуло при этом у него в горле. – Прости! Я же правда… Если б не ты…
   Он поднял Мишку на руки и спрятал лицо в его темных взъерошенных волосах.
   И не видел поэтому, какая счастливая улыбка засветилась у того на лице.

   Глава 18

   – И ты поехал? – спросила Вера.
   – А что мне оставалось? У меня это все время внутри сидело, и дергало, и ныло – знаешь, как сердце болит.
   Вера не знала, как болит сердце, но чувствовала все, что чувствовал Павел Киор. Просто она всего его чувствовала, и сердце его – так же ясно, как его руку, лежащую у нее под головой.
   – Но как же ты его нашел?
   – У Карины в паспорте было место рождения указано. Я в ту деревню и поехал. Спросил, где тут Карина Цуркану жила, мне сразу указали. Дом жуткий, как не развалился еще, непонятно. На завалинке, или как там у них это называется, дед пьяный сидит. В огороде бабка копается, тоже под мухой. Оба чуть живые уже, то ли от вина, то ли от старости – я и не разобрал, сколько им лет. И Мишка… Сидит в хате под столом, перед ним какая-то картонка. Я присмотрелся – это же он в шахматы сам с собой играет! Я только потом, в Москве уже, понял, что у него абстрактное мышление очень сильное. Если с ним заниматься, он многого может достичь – в математике, в шахматах. Но во всем остальном у него полный провал. Ничего не знает! И знать не хочет.
   – Странно, если бы это было не так, – заметила Вера.
   – Конечно. Рос ведь, как трава под забором. Дед с бабкой кормили, и ладно. Карина, правда, его любила. По-своему, конечно. Абстрактно, – усмехнулся Павел. – Но он это запомнил. Я его только потому и уговорил со мной ехать, что обманул: сказал, мама хотела, чтобы он в Москве учился. Сама она, сказал, от воспаления легких умерла, а мне велела, чтобы я его к себе забрал. С усыновлением проблем почти не было, я ведь на ней официально женат был. Зато других проблем оказалось – выше крыши, как Антон говорит. С логопедом Мишке год заниматься пришлось, пока говорить более-менее разборчиво стал. Ну, и шахматный кружок. Только это его, по-моему, у меня и удерживало.
   «Не только это», – подумала Вера.
   Но вслух ничего не сказала – прижалась к плечу Павла и потерлась о него носом. Она давно уже присмотрела такое местечко у него на плече, о которое ей очень хотелось потереться носом.
   Ночь была жаркой, но не душной – может быть, из-за фонтана, который тихо шумел за открытой дверью эркера. Вера тысячу раз, наверное, лежала вот так летними ночами и слушала этот шум. Сейчас ей казалось, что она слушала его вместе с Павлом. Это было так странно! Но это было именно так. Она не могла поверить, что в ее жизни были какие-то ночи без него. Что это были за ночи, зачем они были?
   Весь день, как только они привели детей домой, происходила какая-то нервная, шумная суета. Гришка и Мишка плакали, сначала поочередно, а потом оба разом, Павел и Вера метались, пытаясь их успокоить, те от их попыток ревели еще громче… И это длилось и длилось, пока не пришел Антон и, быстро разобравшись, в чем дело, не наорал на Гришку и Мишку, сначала поочередно, а потом на обоих сразу. Для закрепления эффекта он дал каждому по пинку. К Вериному удивлению, Павел не вмешался в этот воспитательный процесс. А Гришка с Мишкой, к еще большему ее удивлению, от Антоновых пинков успокоились и перестали реветь.
   Потом Вера кормила детей ужином, потому что оказалось, что уже вечер, притом не ранний. Павел ничего не ел – сидел за столом и смотрел на нее так, как будто она была инопланетянкой. Во всяком случае, в глазах у него стояли растерянность и смятение.
   Потом Антон сказал, что даже ему пора спать, а мелким тем более, и увел мальчишек из общей комнаты.
   И сразу же в доме установилась такая тишина, как будто в нем вообще никого не было.
   – Не удивлюсь, если Антон им рты заткнул. Кляпами, – сказал Павел. И добавил удивленно: – Я не знал, что он такой…
   – А я знала, – улыбнулась Вера. – Я же говорила, он очень на тебя похож.
   Они перешли на «ты» незаметно. После пережитого вместе потрясения как-то и не выговаривалось холодноватое «вы».
   – Вера…
   Павел до сих пор сидел у стола как зачарованный. Но тут он встал, резко и стремительно, и сделал шаг к ней.
   – Что?.. – пролепетала она. – Ты… Что-нибудь про них хочешь спросить?
   – Нет! – Павел был невероятно взволнован. Черточки, лучами расходящиеся по его губам, стали глубже от этого волнения. – Ни про кого… Ничего я не хочу спрашивать! Мне почему-то и так все понятно… – изумленно добавил он.
   Это мальчишеское изумление совершенно переменило его. То есть все как будто бы осталось прежним – и твердый прищур темных серых глаз, и короткий седой ежик, и точность каждого жеста… Но все это осветилось вдруг изнутри таким сильным, таким небывалым светом, что Вера не узнавала его черты. И порывистость, с которой он шагнул к ней, не узнавала тоже. Он казался ей очень сдержанным, даже суровым, и вдруг этот порыв, не внешний только, но идущий изнутри, от сильнейшего душевного волнения…
   И все, что было потом, было таким неожиданным, непредугаданным, произошло так сразу и вдруг, что Вера не успела это даже осознать.
   Павел сделал еще один стремительный шаг и обнял ее. Такое глубокое это было, такое могучее объятье! Он будто и не обнял ее, а вздохнул только, и его вздох стал объятьем естественно, сам собою. Но вместе с естественностью в этом было такое необыкновенное!
   Все в нем было необыкновенно – и поцелуи, горячие и прохладные одновременно, и то, что его тело совершенно совпадало с Вериным, как будто их разделили когда-то надвое, и вот теперь они соединились снова. И эти расходящиеся по губам черточки… Вера чувствовала их при каждом его долгом поцелуе.
   Ей казалось, Павел целует ее даже не долго, а бесконечно. Просто не прерывает поцелуй – тот все длится и длится, не повторяясь ни одним мгновеньем. Она узнавала его в каждом мгновении поцелуя, словно после долгой разлуки.
   Все в нем она узнавала – и горячую тяжесть его тела, когда они оказались на кровати, и тяжесть рук, необъяснимую, потому что пальцы у него были длинные и тонкие, но такую прекрасную, такую изначально любимую… Она только теперь поняла, в чем была странность ее любви к нему. Это была именно изначальная любовь, возникшая словно бы раньше, чем они вообще встретились.
   Оттого и это невиданное узнаванье того, что совсем ново, оттого и полное, до слез, совпадение.
   Да нет, при чем тут слезы? Наоборот, Вера чувствовала такое сильное, такое всеохватное счастье, что в ней просто не оставалось места другим чувствам – тем, которые могли бы заставить ее плакать.
   А потом она просто отдалась ему. Отдалась в самом полном, самом прямом смысле этого слова – как девчонка, как в первый раз. Улетающим, легким от счастья сознаньем Вера успела еще подумать: «Да, как в первый раз! Все впервые, жизнь чувствую впервые. Но без страха теперь – одно только счастье!..»
   И больше она не думала уже ни о чем. Только до бесконечности целовала все его любимое тело, обнимала его собою и чувствовала в себе. И ничего больше не хотела, только чтобы это длилось и длилось, и всегда было так, как есть сейчас, в каждую долго-долго не уходящую минуту.
   Но это кончилось все же. Кончилось одним, единым, общим вздохом, вскриком, взрывом. Кончилось тем же, чем и началось, – любовью. Той, что не могла стать сильнее, потому что бесконечно сильна была изначально, но все-таки стала еще сильнее, потому что это была их общая любовь.
   И вот они лежали теперь на кровати у открытой двери эркера, слушали тихий шум фонтана и слушали друг друга, друг к другу прижавшись. И Павел рассказывал Вере о том, какой была без нее его жизнь, и слова вырывались из него неостановимо, а Вере и не хотелось их останавливать – наоборот, ей необходимо было их слушать, и она могла слушать их бесконечно.
   Она чувствовала, что без преград прикасается к жизни. К ее прямой правде.
   – Ты не куришь? – вдруг спросил Павел.
   – Нет. А что?
   – Да так. Я полгода назад бросил. А вдруг захотелось.
   Он улыбнулся чуть смущенно, ему словно бы стыдно было перед ней и за такую мальчишескую слабость, и за такую обыкновенную потребность.
   «Как маленький, – тоже чуть заметно улыбнувшись, подумала Вера. – Что в нем может быть обыкновенного? Все в нем… его!»
   А вслух сказала:
   – У меня трубка есть. И табак. Правда, много лет уже лежит. Но табак английский, настоящий. Может, не испортился?
   – Наверняка не испортился, – кивнул Павел.
   Вера открыла буфет и достала деревянную коробочку, в которой лежал папин табак. И трубку достала тоже. Трубка была очень красивая, из корня бриара. Когда Вера была маленькая, ей ужасно нравилась и сама трубка, и название корня, из которого она сделана. Впрочем, ей и сейчас все это нравилось.
   – Вот, – сказала она. – Папа тоже все время курить бросал. А когда снова начинал, всегда брал эту трубку. Ее какой-то друг подарил. Он в Норвегии работал, а папа туда в командировки ездил. Еще до войны.
   Ей хотелось рассказывать об этом Павлу – так же, как ему хотелось рассказывать ей о том, что было в его жизни главным. И в этом взаимном стремлении речи было то же совпадение, какое было и во всем их стремлении друг к другу.
   Павел раскурил трубку. По комнате клубами поплыл будоражащий табачный запах. Вера снова легла рядом с ним, прижалась к его боку.
   – Хороший какой табак, – сказал Павел. И осторожно спросил: – Отец твой умер, да?
   – Да. Мне тогда шестнадцать было. И мама – через год. Она просто не могла без него жить, хотя на тридцать лет его моложе была. За год сгорела. От чахотки. Врач сказал – от тоски. Я думала, так не бывает…
   – Ты, наверное, очень их любила.
   – Очень, – кивнула Вера. – Папа был… Как жизнь, вот какой. Вся жизнь, как она есть. Как ты, – вдруг, неожиданно даже для себя, сказала она.
   Павел теснее прижал ее к себе и, наклонив голову, поцеловал в висок.
   – А мама? – спросил он.
   – А мама… Она, знаешь, то была, что называют – сама нежность. Тихая сила. Папа говорил, если бы не она, он не выдержал бы жизни. Говорил, уже не понимал, зачем ее выдерживать. А потом мама появилась, а потом мы с братом родились. У него была какая-то очень сильная любовь, – помолчав, сказала Вера. – Всю жизнь. Не к маме. Она это, по-моему, знала, но это ее даже не мучило. Она так его любила, что все остальное ей было неважно. Но он ее тоже любил. Он суровый был человек, сдержанный очень. Но когда лесенку эту из эркера делал и сирень в палисаднике сажал… Я помню, как он ей сказал: «Маша, это для тебя», – какой у него голос был.
   Павел положил трубку на пол у кровати и снова поцеловал Веру – прижался губами к ее виску. Его губы пахли папиным табаком.
   – Я тебя люблю, – чуть слышно сказал он. И добавил: – Ты не думай, я не обманываю. Я и сам не понимаю, как это получилось.
   Вера рассмеялась.
   – Не сердись, – объяснила она. – Просто ты сейчас как Антон сказал. Точно таким голосом.
   – Я на тебя не могу сердиться, – улыбнулся он.
   – Ага, а утром сегодня?.. Ты такой сердитый был, что я испугалась.
   Лицо у него стало виноватое.
   – Просто я не хотел… Ну, не хотел, чтобы ты меня жалела. Жалеть меня совершенно не за что. Но и не в этом даже дело. Я тебя люблю, Вера, – повторил он. – Я тебя с самого начала полюбил и потом все время к этому… возвращался. Когда думал про тебя. И когда тебя видел. Ты знаешь какая? – Он быстро сел на кровати, взял ее за руку. Рука его была счастливо тяжела. – Вот когда тебя долго не видишь, то думаешь, что ты обычная женщина. Ну, красивая – мало ли красивых. А когда увидишь тебя, то столбенеешь просто: бывают же такие черты! Такая вот ты – в диапазоне от равнодушия до удара. Хотя и это неправда, – сам себе возразил он. – У меня к тебе равнодушия никогда не было.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 [40] 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация