А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Обещание нежности" (страница 9)

   – Ты – гений! – торжественно заявил ему брат. – Теперь я тебе верю.
   А потом помолчал и еле слышно добавил:
   – И еще, Андрейка… Еще я тебя теперь… боюсь.

   Глава 8

   Впрочем, Павлик быстро привык. Страх его улетучился так же внезапно, как и появился, и мало-помалу благоговейное отношение к чудесному дару брата сменилось детским легкомыслием и беспечной уверенностью во всемогуществе Андрея. Теперь он смотрел на все происходящее как на дивное приключение, новую забавную игрушку и неустанно изобретал все новые и новые шалости, буквально требуя от старшего брата каждодневных доказательств его нежданно открывшихся способностей творить чудеса.
   – А давай посмотрим, чем мама занимается на работе! – говорил он, и его глаза восторженно загорались от предчувствия каких-нибудь открытий.
   – Да мы ведь знаем, чем она там занимается, – пытался увильнуть Андрей. – Ты что, забыл, как она брала тебя в лабораторию? Ну, смешивает там вещества всякие в пробирках, исследует новые соединения под микроскопом… Что в этом интересного?
   – Да нет же! – сердился Павлик. – Мне интересно не то, что она нам показывает, а какая она без нас бывает одна, во взрослом мире, понимаешь? Ну, вот, как она на совещании сидит, как с людьми разговаривает…
   – Ага, и как ее начальство ругает… да? – поддразнивал старший брат.
   – Ну, Андрюш! Ну прошу же тебя…
   И Андрей сдавался. Уходя в себя и впадая все в тот же молчаливый транс, который больше не пугал Павлика, поскольку стал для него привычным, он тратил на эти ненужные путешествия во времени и пространстве массу душевных и физических сил. Бледность, холодный пот и ощущение полной опустошенности всякий раз после «возвращения» доводили его до полуобморока. Но теперь он научился справляться с собой, скрывать свою слабость. И со всякими забавными подробностями рассказывал младшему братишке о том, как мама разбила только что пробирку в лаборатории, и о том, как она отчаянно чертыхалась по этому поводу (она никогда не позволяла себе при детях подобных выражений) и как утешала ее тетя Люда, работавшая вместе с ней и заходившая иногда к Сорокиным в гости… А наградой за все его старания, за эту полуобморочную слабость и металлический привкус во рту ему были восторженный взгляд Павлика, его безраздельное внимание и детская радость.
   – А давай… – говорил Павлик уже на другой день и вновь и вновь предлагал очередные выходки. Он готов был экспериментировать бесконечно, и надо признать, что именно его неуемное любопытство, его желание досконально разобраться в границах возможностей старшего брата действительно помогли Андрею оценить масштаб собственного дарования и понять, на что он способен.
   – Давай попробуем сделать так, чтобы ты что-нибудь принес сюда из своего путешествия. Переместил вещь в пространстве, понимаешь? – с заговорщическим видом шептал Павлик, и Андрей очень быстро выяснял, что переносить вещи из одного места в другое ему пока не под силу. Эти эксперименты один за другим кончались неудачей, а чувствовал себя после них он хуже, чем обычно.
   – Ну, тогда давай по-другому. Вот скажи: просто потрогать там вещи ты можешь? – любопытствовал его неуемный братишка. – Не получается притащить их сюда, так хотя бы подвигать из стороны в сторону там, на месте?
   Оказалось, что это вполне возможно, но требует от Андрея массы сил. Он вспомнил, как когда-то дразнил отца, мысленно передвигая на кухне его зажигалку, и понял, что в максимально знакомом месте, в пространстве родной квартиры вещи подчиняются ему куда охотнее, чем где-то еще; казалось, что дома ему действительно стены помогают. А вот в чужом помещении с незнакомыми людьми и предметами это было действительно трудно.
   Впрочем, не успевал он натренироваться в этой новой своей способности, как Павлик предлагал ему еще какую-нибудь выходку.
   – А можешь ты переместиться не в земное какое-нибудь место, а, например, в космос? – загорался он через день очередной безрассудной затеей. – Вот, скажем, на Марс или на Юпитер? Помнишь, как ты раньше мечтал иметь подзорную трубу, дорогущую, настоящую астрономическую, какие и в магазинах-то не продаются? Теперь же ты можешь наблюдать за звездами и без ее помощи, самостоятельно приближаясь к ним. Ведь можешь же, да?
   – Вряд ли, – уклончиво отвечал Андрей. – Мне кажется, это потребовало бы слишком много сил и энергии – оторваться от земли, заглянуть в космос. Мне не хочется почему-то даже и пытаться.
   – Ну ладно, – послушно снижал уровень своих требований Павлушка, возвращаясь к более приземленным вещам. – Тогда попробуй хотя бы что-нибудь изменить в другом месте. Ну, например, убраться в грязной комнате – мысленно, чтобы нам с тобой на самом деле там убираться не пришлось.
   – Зачем? – сопротивлялся Андрей. Он день ото дня чувствовал себя все более усталым, почти больным, и выполнять капризы Павлика ему становилось все труднее.
   – Как – зачем? Ты что, не понимаешь? Да чтобы поэкспериментировать, попробовать. И потом, Андрейка, это же так здорово, если ты научишься выполнять какие-то дела, не прилагая на самом деле никаких усилий. Вот мама велела нам прибрать в комнате, а сама ушла на работу. Я ложусь на диван слушать музыку, а ты – р-раз! – и все сделал за секунду, – мечтал Павлик вслух, не обращая ни малейшего внимания на недовольное лицо брата.
   Андрей не стал тогда объяснять мальчику, что подобные вещи требуют от него на порядок больше усилий, чем если бы он один в реальности вылизал неубранную комнату до последней пылинки. Но с того дня, поняв, что Павлик совершенно не отдает себе отчета в том, насколько рискованны для здоровья и психики старшего брата все эти опыты, он стал больше заниматься экспериментами самостоятельно, в одиночку. Брат дулся на него, упрекал в лени и вредности, но Андрей уже устал от ощущения бессмысленности и какой-то нелепой детскости их общих шалостей. Дар, посланный ему то ли Богом, то ли дьяволом, рос и ширился в его душе, в его теле; он умудрился стать уже чем-то более мощным, более самостоятельным, нежели воля самого Андрея. Присутствие этого дара в его жизни ощущалось мальчиком как что-то огромное, почти опасное, и он должен был понять, что ему с этим даром делать и как дальше жить.
   И однажды оказалось, что это действительно сделалось сильнее его самого. Он, Андрей Сорокин, был сам по себе, а его дар – сам по себе, потому что невидимая и немыслимая ни для кого сила начала вдруг действовать в жизни Андрея прихотливо, настойчиво и без всяких усилий со стороны своего хозяина. К тому времени они с братом успели уже перейти в следующий класс; занятые своими психологическими играми, они и не заметили, как вихрем пролетело лето, которое они, как обычно, провели в Москве, и теперь, нежарким сентябрем, с головой погрузились в привычные школьные заботы, находя тем не менее время и друг для друга. Хотя Андрей уже не торопился, как когда-то, выполнять любые прихоти Павлика, связанные с эксплуатацией его чудесного дара, все же им было по-прежнему интересно и хорошо вместе. Братья стали еще роднее и ближе.
   Это был обыкновенный осенний день. Приглушенно и тихо светило сквозь тяжелые полуопущенные шторы слабое солнце, плясали пылинки в столбе узкого света – так же, как когда-то они плясали перед глазами его матери, прощавшейся со своей юностью, – и квартира была совсем пуста: редкий случай, когда Андрей оказался дома совсем один. Он слонялся по тихим комнатам, засунув руки в карманы, иногда подходил к окну и, отводя рукой штору, невидящим взглядом смотрел вдаль, на знакомый городской пейзаж, на осенние листья, кружившиеся по ветру, на родную школу, белевшую чуть поодаль. Непонятное беспокойство гнало его от окна к окну, из комнаты в комнату; он не мог сообразить, отчего ему так не по себе, и наконец, проходя в очередной раз мимо старенького бабушкиного пианино, резким жестом откинул давно не полированную крышку и тронул наугад несколько клавиш.
   Они издали жалобный, горький звук, диссонансом повисший в воздухе, и этот звук вдруг крутанул, развернул Андрея так, что у него перехватило дыхание. Он даже не понял сначала, что именно с ним произошло, и не мог понять до тех пор, пока не обнаружил себя сидящим на скамейке с выщербленными краями, с занозистым и грязным сиденьем, за оградой бабушкиной могилы. Эта могила не была ни ухоженной, ни опрятной; она давно заросла травой, недорогой памятник покосился, а фотографический портрет Аллы Михайловны выцвел и треснул по керамическому ободку.
   «Господи, сколько же времени я тут не был? Сколько времени мы все здесь не были?» – с внезапным душным стыдом подумал Андрей, и мысль эта тут же перебилась еще более тревожным, еще более неприятным соображением.
   Он ведь не собирался сюда, на кладбище, даже мысленно. Он не давал себе никакой команды, не принимал никакого волевого решения. Достаточно, выходит, одной мимолетной мысли – робкого воспоминания, невесть откуда взявшейся нежности, легкого дуновения детской любви – и дар принимается действовать по собственному разумению, не спрашивая у Андрея разрешения и даже не дожидаясь, пока его желание поговорить с бабушкой оформится в более или менее зрелое решение… Значит, так может быть и в других ситуациях? И его перемещения не всегда подвластны ему? Оглушенный и огорошенный этим открытием, он еще долго сидел на заброшенной кладбищенской лавочке, не замечая ничего вокруг себя.
   Точно так же не заметил, не понял Андрей и как он опять очутился дома. Тихо тикали рядом часы, невозмутимо сообщившие ему своими стрелками, что с момента его исчезновения прошло не более пяти минут, все так же пуста и одинока была квартира, и так же полна смятением его душа, словно только что побывавшая в чистилище.
   В тот вечер он пришел к матери на кухню, когда она мыла посуду после семейного ужина, и без обиняков начал разговор прямо с того, что волновало его весь этот день:
   – Ты давно не была на кладбище у бабушки?
   Если мать и удивил этот вопрос, а еще больше тон, которым он был задан, то она не подала виду.
   – Давно, – спокойно отозвалась она, насухо вытирая последнюю тарелку.
   – Год? Два? – нетерпеливо продолжал уточнять Андрей.
   – Скорее всего, даже три. Ты же знаешь, я работаю над докторской, со временем у меня плоховато… Но к чему этот допрос? Ты ведь и сам должен помнить, ты всегда ходил со мной на кладбище.
   – Должен бы, да не помню, – пристыженно пробормотал он. И, внезапно решившись, добавил: – Я был там сегодня. Там все такое неприбранное, такое запущенное, мама. Я, правда, немного сделал, что мог, но у меня не было с собой ни лопаты, ни тяпки…
   Они помолчали.
   – Это хорошо, что ты помнишь бабушку, – наконец мягко проговорила мать. – И хорошо, что поухаживал за ее могилой за всех нас. Впрочем, это и справедливо: она ведь очень любила тебя. Больше, чем кого-либо другого в жизни.
   – Давай пойдем к ней в следующие выходные? – против воли вырвалось у Андрея. Он не собирался звать туда маму. Он знал, что не все было просто в ее отношениях с бабушкой и что мать ходит на кладбище скорее по долгу совести, нежели по искреннему велению сердца.
   – Вряд ли я смогу вырваться в эту субботу, – так же мягко произнесла мать именно то, что он и ожидал от нее услышать. – Ты же знаешь, в воскресенье у папы день рождения, будет много гостей. Мне нужно готовить стол. Но ты можешь взять Павлика и сходить с ним вдвоем, если хочешь.
   Он послушно наклонил голову. А потом внезапно вскинул ее и спросил о том, о чем никогда не собирался спрашивать у матери:
   – Ты… ты не любила ее?
   Наташа молчала, тяжело, исподлобья глядя на сына. Конечно же, когда-то она очень любила мать. Но для того чтобы объяснить сейчас Андрею все, что касается ее чувств, ей пришлось бы рассказать сыну слишком многое. И слишком многое разворошить в памяти. Например, то, как мама всегда поддерживала отца и даже не пошла из-за него на выпускной бал к Наташе. И как она в штыки встретила замужество дочери. А также рассказать и о том, что ей, Наташе, – как ни странно – труднее всего было простить матери: как она, единственная из всей семьи, разом приняла в свое сердце странного, не похожего на всех прочих детей Андрейку. Как она уверенно и спокойно растила его, как не считала нужным мучиться страхом и сомнениями в те годы, когда сама Наташа места себе не находила от тревоги за сына…
   Конечно, чтобы получить поддержку от матери, Наташе пришлось бы рассказать ей всю правду о рождении Андрея и о том, кто был его отцом. Не делясь этим с Аллой Михайловной, она не могла и рассчитывать на ее понимание и прекрасно знала это. Знала – и все-таки чувствовала, как детская любовь к матери, словно постепенно просачиваясь сквозь жизнь узкими песчаными струйками, покидает ее сердце. Слишком уж разным было их знание, их жизненный опыт. Но разве не так случается со всеми выросшими детьми? И разве могла она объяснить все это сейчас, в одну минуту, сыну?!
   Пауза затянулась, и, чтобы прервать ее, Наташа принялась преувеличенно сосредоточенно развязывать тесемки у старенького фартука.
   – Поможешь? – спросила она, делая вид, что непослушные завязки не поддаются ее стараниям.
   Андрей кивнул. Он понял, что не дождется ответа на свой вопрос. И был удивлен, когда мать, очень спокойно вернувшись к тому, что они обсуждали несколько минут назад, спросила:
   – Так я могу считать, что мы договорились? Ты навестишь бабушку в выходные? Поработаешь там?..
   Он снова кивнул и молча вышел из кухни. Разумеется, он так и сделает… Они с Павликом за несколько часов приведут все в порядок на этом маленьком печальном, позабытом всеми клочке земли. И больше уж он не допустит, чтобы бабушкина могила находилась в таком запустении. Он станет часто навещать ее, так часто, чтобы больше никогда ни одно воспоминание не перенесло его туда столь неожиданно для него самого, столь случайно и странно.
   Он не мог знать тогда, что события закружат его и собьют с толку уже через несколько дней, нарушая все его планы, решения и обязательства. Не мог Андрей знать и того, что никогда больше не окажется на бабушкиной могиле и что внезапное и почти ненужное на первый взгляд происшествие было его прощанием с ней.
   На следующий день случилось то, чего он боялся больше всего и чего тем не менее давно ждал с постоянной опаской и безнадежной уверенностью. Это случилось в ту самую минуту, когда в школе перед ним неожиданно вырос Павлушка, неловко отводя в сторону глаза и дергая за руку светловолосую девочку, всегда находившуюся где-то поблизости от его бесшабашного братишки.
   – Ты, это, Андрюш… Ты прости меня, – заканючил он, бросая на подружку виноватые и вместе с тем победно-гордые взгляды. – Я не смог удержаться, проговорился. Но ты не думай, я же больше никому, я только ей… А она – могила, она никому, ни за что… Да, Оль?
   Девочка молчала, и, видя, что брат не собирается ничего говорить, мальчик немедленно перешел от оправданий к нападению:
   – Ты покажи нам что-нибудь, а? А то она мне не верит.
   Андрей вздохнул. Что ж, он знал, что так будет. Разве можно надеяться на детей? Но и упрекать братишку казалось ему сейчас не только бессмысленно, но и несправедливо. Ведь он сам тоже не смог удержаться, чтобы не поделиться в свое время хоть с кем-нибудь, хоть с одной родной душой. Сам и виноват, нечего было втягивать Павлика в свои ненормальные игрища…
   – Это, наверное, все сказки. Ведь такого же не может быть на самом деле, правда? – произнесла наконец Оля Котова, смотревшая на него во все глаза, и у Андрея дыхание перехватило от испуганного восторга, который сиял ему навстречу из этих широко раскрытых, причудливо разрезанных зеленоватых глаз.
   – Да нет, почему же. Может, – нехотя признался он и бросил-таки на брата укоризненный взгляд. А тот, почувствовав, что Андрей, как всегда, не в состоянии сердиться на него по-настоящему, тут же небрежно повернулся к подружке:
   – Вот видишь, а ты мне не верила. Сама посмотришь: он та-а-акое умеет!..
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация