А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Обещание нежности" (страница 23)

   Варин голос, прервавший эту многословную тираду, показался обоим мужчинам выкованным из железа:
   – Я все поняла. Я согласна. Только я не пойму: вы действительно собираетесь честно зарабатывать свой «разумный процент»?
   Воронцов, не ожидавший ни такого быстрого успеха своей миссии, ни внезапного перехода девушки в нападение, захлопал глазами:
   – Да, разумеется. Конечно, конечно…
   – Тогда почему мы все еще здесь? За окном светает, а мы еще даже не начали поисков. Не пора ли взяться за работу, господа хорошие?
   И «господа» покорно поднялись с места, без всякого сожаления передавая бразды правления делом в хрупкие руки этой девушки. Ведь она не только была когда-то младшей хозяйкой этого маленького особнячка – она и сейчас оставалась единственной поверенной всех тайн спящего, тихого и загадочного дома. И именно Варя – несмотря ни на что – оставалась в глазах этих двух мужчин единственной законной владелицей любых находок, которые могут обнаружиться за старым камином в большой гостиной…

   Глава 22

   Они искали бабушкину шкатулку тщательно и долго – до тех пор, пока за окном совсем не рассвело, а сквозь ворота стройки не пробились звуки просыпающегося города: шелест машин, шаги ранних пешеходов, звон трамваев. Ни один сантиметр стены вокруг старого камина не был оставлен ими без внимания; они простучали и прощупали в буквальном смысле каждый кирпич, каждую деталь кладки, каждое лепное украшение вокруг. Но все было тщетно: тайна, единственным краешком приоткрывшаяся перед ними благодаря озарению Андреева дара, не захотела сделаться для наших героев окончательно доступной, а механизм загадочного укрытия, использованного Вариной бабушкой, так и остался для них неразгаданным.
   Обескураженные неудачей, опустившие руки и почти потерявшие надежду на успех, они смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, в которых отражались теперь не только вопросы, слишком долго остающиеся без ответов, но и возникшее напряжение, даже недоверие друг к другу.
   – Андрей, – осторожно начала Варя, – скажи, а ты уверен?..
   Вежливое сомнение, прозвучавшее в голосе девушки, заставило человека, который ее любил, вздрогнуть. Передернувшись, как от удара хлыстом, вжав голову в плечи, Андрей отвел глаза в сторону. Что он мог ответить Варе, как смел настаивать на том, что дар его еще никогда не ошибался, а сам он не имеет привычки приукрашивать и додумывать свои видения?.. И слава богу, что на свете существует подполковник Воронцов, который взял на себя ответ на прозвучавший вопрос.
   – Если вы хотите знать, не приснилось ли ему все это, – обжег он резким тоном девушку, позволившую себе усомниться в словах Андрея, – то могу успокоить вас: видения Андрея Сорокина – даже если называть их снами, – как правило, имеют обыкновение сбываться. Я сам был тому свидетелем.
   Варя подняла на Воронцова вопрошающий взгляд, и он снизошел до объяснения сказанному:
   – Моя дочь была на краю гибели, – медленно и холодно выговорил он. – Если бы не Андрей, ее бы уже не было с нами…
   – Я не хотела никого обидеть, – как будто извиняясь, но при этом почти равнодушно, едва шевеля губами, произнесла девушка. Она словно усиленно размышляла о чем-то, и слова вылетали из ее уст почти машинально. – Однако, как бы то ни было, поиски придется пока отложить. Скоро в доме появятся люди, здесь начнется обычная рабочая суета. И хорошо, если ремонтные работы еще не скоро доберутся до этой комнаты, иначе нашему бедному камину несдобровать…
   Она вздохнула, небрежно провела рукой по каминной полке и легко оперлась локтем на ее блестящую поверхность. Дальнейшее произошло так быстро, что никто из них не успел понять, в чем дело: что-то хрустнуло, задвигалось, и через несколько секунд вся тяжелая и неповоротливая конструкция старого камина уже отошла от стены на расстояние нескольких десятков сантиметров, открывая перед изумленными участниками мизансцены тот самый тайник, который они так долго и безуспешно искали.
   – Вот это да! – И Варя, самая непосредственная из них и к тому же имеющая на любые решительные действия больше всего прав, рванулась к проему в стене, принимаясь вытаскивать и разворачивать перед остолбеневшими мужчинами один сверток за другим. Здесь были и антикварные вещицы, заботливо упакованные в бумагу, и аккуратно свернутые, лишенные привычных рам старинные полотна, и самое главное – шкатулка из розового дерева, чья приподнятая крышка мгновенно ослепила друзей приглушенным блеском золотых царских монет и слабым мерцанием камней, таких красивых, каких никто из них до этого ни разу не видел.
   Андрей Сорокин бросил на своего предприимчивого милиционера опасливый взгляд, невольно ожидая от него каких-нибудь чрезмерно алчных предложений или высказываний. Но подполковник Воронцов был вполне спокоен и, кажется, и в самом деле (как обещал) не собирался никого здесь обижать или грабить, – ведь он справедливо полагал, что денег в тайнике хватит на всех.
   – Вы поняли, как вся эта штука двигается? – деловито спросил он, присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть конструкцию тайника, спрятанного в стене. При этом он, казалось, не обращал ни малейшего внимания ни на сами сокровища, притягательно мерцающие в шкатулке, ни на Варю, которая улыбалась и шептала что-то самой себе, прижимая знакомые с детства вещицы к сердцу. – Давайте-ка браться за дело; нам нужно прибрать всю эту красоту на место, пока сюда не набежали люди.
   – Разве мы не унесем все это из особняка? – удивилась девушка.
   – Куда? – резонно возразил ей подполковник. – У меня через два часа начинается суточное дежурство. А у вас с Андреем никаких собственных хором, куда бы вы могли спрятать это добро, не наблюдается. У нас только один выход: оставить вещи в тайнике до следующей ночи. А там, бог даст, уже и решим, что с ними делать.
   Не признать разумность этих доводов было невозможно.
   Послав Варю сторожить у входа, мужчины принялись колдовать над капризным тайником, пытаясь разобраться в его хитроумном устройстве. Вдвоем они пробились над этой загадкой еще с полчаса, вознося в мыслях горячую благодарность всем возможным богам за традиционное разгильдяйство российского рабочего человека: никто из участников стройки в положенное время на работу, разумеется, не пришел… И когда наконец им удалось покончить с этой работой, поставив камин на место и снова скрыв в его недрах Варино наследство, они решили, что могут с полным основанием гордиться собственной инженерной смекалкой: нужные кнопки были обнаружены ими с таким трудом, что оставалось только восхищаться творческим гением архитектора, задумавшего и исполнившего в старом московском особнячке этот трюк.
   – Уф! Ну и заноза! – утирая со лба нефигуральный пот, пробормотал Воронцов. И, искоса глянув на своего помощника, вытаскивая из кармана уже знакомую тому яркую пачку (подполковник долгие годы был верен одной и той же марке сигарет), спросил: – Закуришь?
   Андрей отрицательно покачал головой.
   – В общем, так, – продолжил подполковник, щелкая зажигалкой. – Я – на работу. Варя… наверное, ей лучше прояснить ситуацию с родственниками, поднять еще раз все бумаги по наследству, чтобы максимально обезопасить себя и нас от любых возможных притязаний на сей счет. А что будешь делать до вечера ты?
   Бывший бомж промолчал, но Воронцов догадался и сам.
   – Пойдешь к родителям? Что ж, это, наверное, правильно. Только… один-то не боишься? С эмоциями справишься? В вашей семье столько всего-всякого случилось, столько наворочено…
   Неуверенный взгляд был ему ответом, и подполковник, проявляя, в общем, не слишком свойственное ему мягкосердечие, предложил:
   – Слушай, я понимаю: в одиночестве это может быть тяжко. Хочешь, подожди до завтра, тогда я смогу пойти с тобой.
   Но Андрей Сорокин снова покачал головой и шагнул к двери.
   – Встретимся вечером? – полувопросительно, полуутвердительно произнес он. Таким тоном говорила иногда с ним его мама, и теперь он вспоминал ее так же ясно, как ясно видел стоящего перед ним человека в форме подполковника…
   – Должно быть. Я-то, наверное, смогу вырваться с дежурства лишь ночью, на час-другой, но Варя уж заглянет к тебе непременно. Мечтайте тут о будущем без меня, дети мои, я в ваших разговорах буду только помехой, – и Воронцов подмигнул Андрею, демонстрируя лояльность к чужим чувствам и полное доверие к своим новым партнерам.
   И все, казалось бы, было уже хорошо и правильно в их общей жизни, но что-то мучило и внутренне не отпускало бывшего бомжа. Что-то заставляло его болезненно морщиться от невысказанных, несформулированных, но тягостных мыслей, что-то наполняло его душу недобрыми предчувствиями, и он неуверенно спросил подполковника, шедшего к выходу вслед за ним:
   – Вы ведь не станете вредить Варе, да, Леонид Петрович? Не будете враждовать с ней из-за этих… из-за этого тайника? Мне-то самому ничего не надо, я все равно ничего бы не взял из ее наследства. Но я боюсь, что вы с Варей…
   Воронцов засмеялся так громко и искренне, что у Андрея отлегло от сердца.
   – Что, Андрюха, сдрейфил? Не боись, все будет хорошо! Мы с твоей Варей теперь не враги, а партнеры; мы очень нужны друг другу, и потому нас водой не разольешь. Так что ты за нас не печалься, а шагай-ка лучше своей дорогой… туда, куда собирался.
   И бывший бомж действительно шагнул со ступенек старого особнячка в другую жизнь – в свое прошлое, в свою личную, наконец-то приобретшую имя судьбу, разысканную и обозначенную для него грубоватыми, но точными действиями подполковника Воронцова.
   Он и сам не смог бы объяснить, почему отправился к дому своего детства пешком. К счастью, идти от нынешнего места его обитания до Сретенки было не так далеко. Но если бы даже бывшему бомжу пришлось прошагать пол-Москвы, он все равно, должно быть, согласился на это, лишь бы увидеть своими глазами бульвары и улицы своего детства, пройти по тем местам, где ступала нога еще ничего не знающего о жизни, наивного и доверчивого Андрея Сорокина. Он никуда не торопился: присаживался на холодные бульварные скамьи, бродил по скверам, поддевая ногами мокрые листья, останавливался у знакомых магазинов, давно сменивших витрины, подолгу рассматривал новые памятники и часовенки, украсившие центр столицы за время его отсутствия… И когда наконец он подошел к дому, где долгие годы жила его семья – с ним и без него, – он был готов к встрече с прошлым.
   Номер квартиры был, разумеется, назван ему подполковником Воронцовым, но он не торопился подняться на третий этаж. Он стоял у подъезда, погруженный в глубокое раздумье, припоминая каждую минуту последнего прожитого здесь дня, когда шаркающие шаги внезапно отвлекли его от невеселых мыслей. Женщина с совершенно седой головой, проходя мимо, даже не подняла на него взгляд; ее походка была неуверенной и почти старческой, а из полиэтиленовой сумки, дрожащей в ее руке, просвечивали нехитрые покупки – хлеб, пакет молока, кажется, соль или сахар… И только когда она уже скрылась за скрипнувшей дверью подъезда, Андрея вдруг обожгло: это же мама!..
   Это и в самом деле была Наташа. Потеря двух сыновей преждевременно состарила ее, а пристрастие к алкоголю подкосило и без того подорванное ее «химической» профессией здоровье. Жизнь ее в последние годы держалась исключительно силой воли и на плечах Максима, сумевшего (как ни странным это могло показаться для некогда легкомысленного гуляки-геолога) не только вынести свое собственное горе, но и по возможности снять его тяжесть с души жены. Он стал для Наташи и нянькой, и психотерапевтом, и личным кассиром… Вездесущие соседки уже привычно покачивали при виде этой женщины головами, судача о том, что Сорокиной, мол, повезло не по чину: сама-то пьющая, а мужик – чистое золото. О том, как «повезло» этой семье с сыновьями, соседки уже не вспоминали: история эта давно перестала быть будоражащей новостью, и говорить о ней было неинтересно.
   Знать всего этого Андрей не мог. Но он смог всей силой своего внутреннего прозрения, всей мощью своего дара, всей участливой нежностью прежней любви к родителям ощутить и объять состояние матери, смог понять всю бездну ее недавнего падения и ее горя. И, не успев принять никакого разумного или взвешенного решения, не успев подумать над тем, что делает, он мысленно рванулся за Наташей по пролетам старой лестницы, ведущей к их этажу, и вошел следом за ней в квартиру, невидимый для всех.
   Этот день был у Максима выходным, и он ждал жену дома с плохой, самой плохой вестью. Эту весть она сумела прочитать в глазах мужа еще до того, как он вымолвил ей нежное: «Здравствуй, Наташа!»
   – Ты был там? – спросила она, автоматически вцепившись в свой пакет с продуктами, который он попытался было забрать у нее из рук.
   – Был, – и Максим отвел глаза.
   – И?..
   – Его действительно давно уже должны были отпустить. Школа, колония, тюрьма – все, что угодно, но его срок закончился. Андрей давно должен был вернуться домой.
   – Почему же он не возвращается? – едва прошептала жена, ничего не видя сквозь пелену слез, заполнивших глаза. Она сама понимала, что вопрос ее глуп и наивен, но, пока она произносила его вслух, пока в комнате висела пауза, заполненная только их с Максимом взаимным молчанием, можно было надеяться, что самого страшного, самого горького она не услышит.
   – Никто не знает, где он, Наташа. Мне сказали, что следов этого заключенного нигде отыскать не удалось. И еще мне сказали…
   – Что?
   – Что он вряд ли вернется к нам. Слишком запутана вся эта старая история, слишком много смешалось в ней преступлений и смертей…
   Еще мгновение – и их сын, незримо присутствовавший при этом разговоре, не смог бы выдержать: уж он нашел бы способ привлечь к себе их внимание, уж он вынудил бы свое застывшее у подъезда, неповоротливое тело очнуться и преодолеть несколько лестничных маршей до неплотно притворенной квартирной двери… Но в это самое мгновение его мать успела поднять глаза, слезы в которых превратились в тяжелые камни, и вымолвила с горьким упреком мужу:
   – Хорошо, это я поняла. А Павлик? Почему ты ничего не говоришь о Павлике? Ты что, не узнавал о нем?..
   Если бы земля разверзлась у Андрея под ногами, он и то не сумел бы ощутить такого внезапного и болезненного удара. Неужели это конец?! Как же могла мама так быстро смириться с его смертью или исчезновением, с тем, что никогда больше не увидит старшего сына, ничего не узнает о его судьбе? И неужели… неужели только Павлика отныне будут ждать эти стены?..
   Он не понял – да, впрочем, как все его ровесники, страдающие синдромом юношеского максимализма, и не мог еще понять, – что перемена разговора часто служит у людей, много переживших в жизни, для того, чтобы выстоять перед лицом опасности, удержаться от беспамятства, хоть на минуту приглушить жестокую душевную боль. Он не знал, что его мать и тысячи других женщин до нее в первые мгновения после получения страшного известия отказываются обсуждать его даже с самыми близкими людьми, неосознанно веря в то, что если какие вещи не произносятся вслух, то они и не существуют. И конечно, он, ослепленный обидой и горечью, не мог догадаться в ту минуту, что вовсе не равнодушием к судьбе старшего сына был продиктован вопрос матери о младшем: Наташе просто нужно было прийти в себя от рассказанного мужем, и она инстинктивно защитилась от новой информации внешним пренебрежением к ней…
   Всего этого Андрей Сорокин не знал и не мог знать. А потому, боясь дышать и совсем позабыв о том, что родители все равно не могут ни видеть, ни слышать его, он вернулся назад, к знакомому подъезду, и вдруг увидел себя понуро бредущим по осеннему двору, уходящим прочь от родного дома и плачущим, плачущим под мелким ноябрьским дождем.
   Его решение было принято спонтанно, но непоколебимо: он подождет. Он придет к родителям чуть позже, когда утихнет боль от первой, мистической встречи с ними, когда ему будет не так страшно и он окажется лучше готов к любым неожиданностям, ждущим его в родном доме. И еще Андрей решил, что придет к ним не один; он переступит порог родительской квартиры с Варей в тот самый день, когда она позволит назвать ее своей невестой.
   Он и сам не заметил, как добрел до своего желтого особнячка. Дом стоял грустный и притихший; низкий и ранний московский закат давно догорел над уставшими улицами, но последние воспоминания о вечернем солнце, даже не лучи его, а какие-то фантомные отблески еще лежали на голых деревьях причудливыми ломаными линиями. Бурная стройка, гремевшая здесь, по-видимому, весь день, вновь внесла в особнячок приметы разобщенности, диссонанса и грязи: там и сям валялась строительная арматура, стояли пакеты с цементом и банки с краской, скользила под ногой древесная стружка и известковая шелуха…
   До времени, когда начиналась по графику его сторожевая служба, оставался примерно еще час. Андрей рассеянно поднялся по ступенькам крыльца, бросил взгляд на незапертую, как обычно, служебную комнатку, где он прожил все эти месяцы, и, повинуясь внезапному безотчетному импульсу, прошел в глубь особнячка.
   Вот большая гостиная. Странно: когда они ранним утром все трое уходили отсюда, дверь в это помещение была не просто накрепко притворена, но даже защелкнута хоть и на слабенький, но все же вполне настоящий замок. А теперь… теперь эта дверь оказалась распахнута настежь, и сквозняк, дувший из комнаты, обдал его холодом.
   Сообразив, что он стоит рядом с дверью на самом ветру, Андрей сделал решительный шаг вперед, подумав мельком: «Должно быть, отворилось окно. Надо закрыть, а то еще ветер высадит стекла. Ночью обещали заморозки…»
   Окно действительно оказалось в гостиной распахнутым настежь, как и дверь, возле которой стоял сторож. Но совсем не царящая в гостиной ледяная стужа поразила Андрея Сорокина, заставив его остолбенеть на месте. Причиной его оцепенения был бесстыдно сияющий прямо перед ним, разверстый, как пасть опасного зверя, стенной проем. Камин был отодвинут, тайник пуст.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация