А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Насельники с Вороньей реки (сборник)" (страница 1)

   Михаил Арсеньевич Кречмар
   Насельники с Вороньей реки

   Предисловие

   Каждая книга – это новый мир, новые границы и новые знания, своего рода мостик, проложенный из серых будней в неизвестное далёко. Вот, скажем, много ли вы знаете о Севере, о его коренных жителях? Думаю, что нет. Даже сильно напрягши свою память, большинство из нас вряд ли вспомнит более десятка известных нам фактов о Сибири и её жителях и, скорее всего, плохо представляет себе, кто такие насельники…
   «Насельники с Вороньей реки» – удивительная книга. Книга-быль, книга-детектив, книга-жизнь… Я смотрю на неё как на свидетельство человека, который там живёт и знает ситуацию изнутри. А оно, как говорил Варлам Тихонович Шаламов, дорогого стоит. Михаил Арсеньевич Кречмар с ювелирной точностью повествует о жизни на Севере, не приукрашая, но в то же время и не очерняя действительности. Жизнь Севера, судьбы людей, там живущих, и реалии современной России как таковой – всё это прорисовано удивительно верно. Страница за страницей перед нами раскрывается повседневная жизнь людей, их радости и горести, заботы и мечты… Словно раскатываются километры дорог нашей необъятной родины, где каждая веха – это чья-то жизнь. И как мелочны, алчны и жалки кажемся мы, жители «Большой земли», со своей непрерывной и изматывающей вечной вознёй в наших городских муравейниках, по какому-то недоразумению называемой жизнью. Только здесь, на Севере, в естественном единении человека и природы – действительно настоящая жизнь! Но удивительное дело: и тут мелочность, жадность и алчность никуда не исчезают – скорее наоборот, в условиях постоянной борьбы за выживание всё то наносное, что привносит город, цивилизация, отходит в сторону, обнажая истинные, звериные, инстинкты. Или ты их, или они тебя. Без обид. Всё просто и честно.
   «Насельники с Вороньей реки» – старый добрый приключенческий роман с элементами детектива, который я искренне хочу порекомендовать всем для прочтения. «На Севере люди умирают по-разному… Как, впрочем, и везде».
   М. Гончаров. Сентябрь 2009 г.

   Насельники с Вороньей реки

   На Севере люди умирают по-разному… Как, впрочем, и везде. Бывает, спит человек в своей избушке или палатке, да и не проснётся. Или оступится на ледяной корке, упадёт и стукнется о каменную кромку виском. Или провалится в полынью на тридцати-сорокаградусном морозе, да и так и замёрзнет в реке. А может случиться и так, что человек простывает, сперва намокнув в воде, затем продрогнув на пронизывающем осеннем ветру и, наконец, вымотавшись до бессознательного состояния. Тогда человек умирает медленно и мучительно, задыхаясь от кашля в проволглом спальном мешке, не в силах развести костёр, на котором можно вскипятить банку чая. Жизнь покидает его медленно, вытекая по капле, и он застывает постепенно и страшно, то на короткое время поднимаемый надеждой, то придавливаемый мыслями о неизбежности смерти, гаснет, как прозрачный огонёк фитиля в луже расплавленного парафина, задолго до того как подоспеет помощь.
   Проблема как раз в том, что помощь здесь может не подоспеть никогда.
   Потому люди на Севере стараются не путешествовать в одиночку: напарник всегда может найти выход из практически безнадёжной для одинокого странника ситуации, подаст руку на переправе, вытащит из полыньи, поможет поддерживать огонь у жилища. Ну а в крайнем случае – принесёт известие о твоей смерти в ближайшее селение: вот, мол, умер достойный товарищ или раб Божий там-то и потому-то, закопал я его в мерзлоту и поставил над ним крест с перекладиной или столбик со звёздочкой.
   Ну а там будут разбираться или нет – будущее покажет.
   Человек, на останки которого я смотрел уже минуты три, явно путешествовал в одиночку. Он так и лёг здесь, на сухом пригорке в самых верховьях Вороньей реки, на хрустящей подстилке из сухого оленьего лишайника – ягеля, прижавшись правой скулой к стелющимся веточкам брусники, лицом на юг, к лежащей перед ним тонкой полосе ивняка с отдельно торчащими тополями, один лишь взгляд на которую вызвал бы у жителей Центральной России гримасу отвращения, но бывшую для обитателей местной тундры просто дремучим лесом. Ведь этот ивняк и эти тополя – единственная лесная растительность от самого края таёжных лесов в сотне вёрст к югу и до кромки Северного Ледовитого океана и потому называется здесь «лесом».

   Наверное, я на его месте тоже захотел бы умереть, глядя на этот редкий, прозрачный лес, а не на посыпанные мелкой снежной пудрой горы на горизонте. Горы, за которыми ничего, кроме океана, нет. Атак – хоть какая-то жизнь, чёрт побери.
   Впрочем, незнакомец вряд ли был настроен умереть именно в тот момент, когда это случилось, – в левом виске вросшего в сухой ягель черепа была хорошо видна аккуратная дырка от пули.
   Вот уже три минуты я молча стоял над россыпью костей и тряпок, которые год или полтора тому назад были человеком, подставив лицо ветерку, слабо, но уверенно тянувшему с севера. По щекам чиркали первые сухие крупицы снега.
   Я ведь тоже путешествовал в одиночку…

   Место происшествия

   Наверное, он пришёл сюда за тем же, что и я, – осмотреть путь, лежащий вниз по реке. К посёлку Бычье Куйло, аэродрому и связи с внешним миром, куда этот человек, судя по всему, и собирался вернуться.
   О том, что он не был здешним жителем, говорило многое. Тёплая дорогая парка Patagonia, брюки Columbia, высокие ботинки Le Crosse, бинокль…
   На позвонках скелета лежал ремешок с полустёртой надписью Canon то ли бинокля, то ли фотоаппарата. Для того чтобы понять, что это на самом деле, надо было перевернуть останки. А делать это не полагалось ни в коем случае.
   Ну во-первых, любой закон запрещает трогать что-либо на месте преступления, если вы уже ничем не можете помочь потерпевшему. А уж помочь ему я, понятное дело, не мог никак, ибо «потерпевший» умер не меньше года тому назад.
   Во-вторых, другой, уже неписаный, закон этих мест говорит почти то же самое, но уже по другим резонам: если ты обнаружил мёртвого человека и ничем не можешь ему помочь, то лучшее, что ты можешь сделать, – это пройти мимо, ничем не выдавая своей находки. Этим самым ты обретаешь душевное спокойствие, ведь никто не будет тебя трясти, допрашивать и пытаться посадить в тюрьму (ибо в России проще всего «пришить» преступление первому сообщившему о нём человеку), и избавляешь окружающих от множества неприятностей, связанных со следствием. Да и кости сгинувшего бедолаги, таскаемые по моргам и лабораториям, вряд ли при этом обретут покой, который они, безусловно, уже имеют там, где даже геологический вездеход проезжает раз в тридцать-сорок лет.
   Что же касается человека, который совершил убийство, то не судите, да не судимы будете, и пусть оно останется на его совести. В конце концов, итог для всех один и никому из нас не удастся выйти из жизни иначе, как в Смерть.

   Моя лодка была привязана под кустами в глубокой заводи чуть выше по течению, у подножия этого невысокого холмика, на который я взобрался, чтобы проглядеть лежащую передо мной долину. Если незнакомец пришёл сюда по реке, что представлялось наиболее логичным, то он, скорее всего, и лодку оставил именно там.
   На всякий случай я спустился к берегу и прошёл вдоль края воды около трёхсот метров, продираясь через заросли ивняка, однако ни рваной прорезиненной ткани, ни свёртков со спальным мешком и палаткой, ни кружек и котелка, то есть никаких остатков нехитрого экспедиционного имущества, выпавших из потерянной лодки, я не обнаружил.
   С одной стороны, в этом не было ничего удивительного: мощные паводки подхватывают на этих реках любые плавающие предметы и уносят их за десятки километров. С другой – лодка (скорее всего, это была резиновая лодка, как у меня) вязалась к кустам капроновой верёвкой, которую не всяким трактором можно разорвать. В результате она могла вмёрзнуть в лёд во время ледостава и весной быть изорванной на куски замерзающей в швах днища водой, ледяными полями и проносящимися мимо древесными стволами с верховий, следовательно, скарб бедняги должен был равномерно рассеяться вдоль ближайших излучин реки и при некотором желании часть снаряжения можно было там обнаружить.
   При условии, конечно, что лодку никто не отвязал и не увёл.
   Хорошее условие.
   Убийство для ограбления я практически исключал. Причин для этого было несколько. Ну во-первых, никто из местных жителей не мог безопасно пользоваться краденым снаряжением. Когда на реке длиной четыреста километров проживает семнадцать-двадцать человек, уж будьте спокойны: каждый из них знает родословную каждого судёнышка, лодочного мотора, палатки и карабина не только в своём пользовании, но и у всех жителей округи. Я помню, как когда-то охотник-промысловик Розенбаум случайно продемонстрировал маленький бронзовый компас своему соседу по участку промысловику Котину. А Котин мгновенно вспомнил, что такой компас был у одного из геодезистов, проводивших съёмку на реке Синяя Ночь четыре года назад. Геодезист пропал, и больше его никто не видел. Через четыре года его компас «засветился» в руках Розенбаума. А весной того же года пропал и сам Розенбаум. И никто – заметьте, никто! – об этом никого никогда не расспрашивал. Вроде как всё решилось само собой.
   Деньги? К деньгам у местных жителей отношение своеобразное. Чтобы человека убили из-за денег, их у него должно быть очень много. По крайней мере, больше, чем могут дать среднеудачный сезон охоты на пушного зверя и «мясо», рыбалка или случайная промывка золота.
   Я остановился и поглядел на вершину холмика.
   Затем вернулся к лодке, сплыл на полкилометра ниже и поставил лагерь на высоком приплёске под прикрытием высоких тополей с ещё не до конца облетевшими листьями.
   Предварительно, пока не стемнело, я обошёл место моего будущего ночлега. Кстати, очень полезный обычай, рекомендую. Ведь так ты заранее определяешь, куда идти за дровами после наступления темноты, где лежат брёвна и особо выдающиеся камни, сможешь ли ты в случае резкого подъёма воды уйти на коренной берег.
   Ну и ещё: человек, обученный читать следы, сможет довольно много узнать о своих ближайших, то есть живущих в радиусе трёх-четырёх километров, соседях на одну ночь. Для этого надо просто найти несколько полос мягкого грунта или песка, ибо на слежавшейся гальке речного русла, бывает, не оставляет следов даже десятитонный трактор. Чаще всего такие естественные «ловушки следов» образуются у концов обсыхающих заливов или за вросшими в гальку корягами, там, где река намывает мелкий серый мягкий песок или полосы ила.
   На этот раз набор следов на этих следовых полосах был вполне ожидаемым. Пара лосей, скорее всего самка с прошлогодним детёнышем, как его принято называть, подсохом. Несколько зайцев-беляков расчеркнулись на песке когтистыми лапами. Должен заметить, что, наверное, ни один северный зверь не приводит в такое недоумение начинающего следопыта, как самый обыкновенный заяц-беляк. Его непропечатанные на песке лапы оставляют две-три малопонятные чёрточки, след заячьей лапы с растопыренными перед прыжком пальцами наводит на мысли о какой-то диковинной руконожке, но те же лапы в момент прыжка проводят на грунте когтями такие царапины, что им позавидовали бы вервольфы, существуй они на свете, а уж расплывшиеся на солнце группы заячьих следов-прыжков у местных шутников давно принято выдавать новичкам за следы снежного человека.
   Ну да ладно лоси, зайцы – а вот встретившиеся мне на самом краю кустов следы крупного, даже очень крупного медведя заставили меня немного задуматься.
   Для континентальной Чукотки такой медведь был весьма выдающимся экземпляром. Я вытащил из кармана рулетку и приложил жёлтую измерительную ленту к плоскому отпечатку передней лапы. Девятнадцать сантиметров. Я ещё раз померил. И ещё раз.
   Нет, не ошибся.
   Как минимум триста пятьдесят килограммов живого веса и два с половиной метра от кончика носа до кончика хвоста. А то и два семьдесят. Охотники-профессионалы Камчатки растягивают такие шкуры до трёх метров, чем вводят в сладостное изумление охотников-спортсменов со всего мира.
   Но призадумался я не только потому, что совсем неподалёку от моей палатки мог бродить огромный матёрый хищник, – скорее я попытался сообразить, насколько реально организовать гарантированную охоту на этого монстра. Ведь такой трофей сам по себе мог стоить тысячи три долларов или евро, в зависимости от национальности трофейного охотника.
   Размеры этого зверя на участке промыслового охотника (а именно отсюда, с устья реки Имлювеем, начинался участок охотника Сергея Чохова) говорили и ещё об одном: этот медведь предельно неконфликтный. Конечно, полной гарантии, как говорится, не даёт даже страховой полис, а уж о том, что может твориться в лобастой и клыкастой медвежьей башке, не всегда знает даже её хозяин, но тем не менее…
   Что ж, придётся разложить костёр на всю ночь и спать под защитой огня. И ещё, странно: почему постоянно обитающий здесь медведь не заинтересовался трупом того бедолаги с холма?
   Ветра не было, снежок тоже перестал, и я устроился возле большого огня, разожжённого под боком огромного бревна.
   Ветер шелестел листьями, река тянула свою прозрачную, кажущуюся в сумерках свинцовой воду в другую реку, которой, в свою очередь, было суждено впасть в Северный Ледовитый океан. При свете налобного фонарика я заполнял полевой дневник, тщательно фиксируя встреченные следы лосей, медведей и северных оленей, переписывая данные из маленького блокнота, который вместе с карандашом обычно лежал в нагрудном кармане штормовой куртки. И попутно делал замечания о происходящем – так, как я его понимал.
   Обычная работа полевого зоолога.
   На другой стороне реки, в топольнике, ревнул лось.
   Этот негромкий, но могучий звук всегда пробирал меня до костей. Я представил себе это огромное несуразное существо с горбоносой мордой, болтающимся под горлом кожистым мешком – «серьгой», – длинными прядающими ушами и рогами полутораметрового размаха. Вот он стоит в сумраке среди деревьев, внюхиваясь и вслушиваясь в шелестящую тьму, и желание продолжения рода сводит ему брюхо. И наконец, растревоженный запахами подмороженной травы, палых листьев и ещё бог весть какими ароматами, доступными лишь его огромному, с человеческую голову трубчатому носу, он набирает в лёгкие воздуха и издаёт звук.
   Звук этот в охотничьей литературе принято называть рёвом. Но это не рёв вовсе, а глухое и даже не очень громкое мычание. И лишь по каким-то полутонам, по гамме звуков, недоступной человеческому слуху, ты понимаешь, что это мычание издаёт очень большой зверь.
   Я положил карандаш на бревно и прислушался. Но лось подал голос всего лишь однажды, видимо рассчитывая услышать будущую подругу или возможного соперника. Низкие тучи, затянувшие небо, не расходились, а эти звери в ясную погоду чувствуют себя гораздо увереннее, чем в пасмурную.
   Немного подумав, я протянул руку за бревно и взял карабин. Отвёл назад затвор и достал патрон из магазина.
   На первый взгляд дырка в черепе страдальца, что почил вечным сном в пятистах метрах от моего привала, была проделана именно такой штуковиной. В этом не было совершенно ничего удивительного, ибо практически всё нарезное оружие этих мест, не считая малокалиберных винтовок, сделано под патроны калибра 7,62. Как и мой самозарядный карабин Симонова.
   Рядом с трупом я не видел ничего, что бы хоть отдалённо напоминало оружие. И странное дело: мне с самого начала показалось, что его и не было!
   Конечно, оружие у человека могли и забрать. Но… Мне было трудно обосновать своё убеждение, но есть некоторые вещи, которые человек, с двенадцати лет постоянно стреляющий изо всех видов огнестрельных трубок, чувствует кожей. Так вот, не было оружия у этого человека, хоть ты тресни!
   О его наличии могли свидетельствовать и выкатившийся из кармана штанов или куртки патрон, и пояс, на котором мог бы висеть нож, да и тот же, но уже расстёгнутый, пояс, с которого ножны сняли. Но и пояса на трупе, по-моему, вообще не было… Или всё же был? В принципе, погибший человек был одет для этих мест уж очень пижонисто, ведь магазинов, в которых продавали бы такую одежду, не было в радиусе пяти тысяч километров – ни в Магадане, ни в Хабаровске, ни даже во Владивостоке, не говоря уж об Анадыре.
   Другой вопрос. В этих краях я работал уже четыре года – описывал территории для проведения охотничьих экспедиций в интересах туристических компаний. А до этого больше двадцати лет занимался исследованиями в подобных местах. Люди здесь не исчезают просто так – об этом, по меньшей мере, становится известно. Так вот, среди бесконечных историй, как Сенька Глухарь пристукнул Сяву Лысого молотком или Федька Курилов проткнул отвёрткой Юрку Курощупа, я ни разу не слышал, что где-то в верховьях Вороньей реки пропал диковинно прикинутый московский турист. И вообще кто-нибудь пропал. А кто здесь из людей обитает, к слову?
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация