А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фамильный оберег. Закат цвета фламинго" (страница 24)

   Глава 24

   Уходило лето. И как вестник осени засиял на небе Ульге [80] Вернулись с горных пастбищ тучные стада и табуны Теркен-бега. Осыпались цветы, поблекли жесткие травы. Падал желтый лист берез и тополей, звенели на ветру пылавшие багрянцем осинники. Птицы поднимались на крыло, сбивались в стаи и с криком покидали родные места. Пахло в тайге горькой грибной гнилью и брусничным листом. Кормились на ягодных полянах глухари, набивали кладовые кедровым орехом бурундуки и белки, подворовывая его у запасливых кедровок. Жирел на сытых осенних кормах медведь…
   Теркен-бег пришпорил своего любимца Кугурта и выехал на высокий песчаный берег. Здесь редкая листва еще держалась на деревьях, каплями крови сверкали в зарослях гроздья калины. Внизу несла темные холодные воды Медведь-река. И мысли в голове Теркен-бега роились под стать воде – тоже мутные и холодные…
   Всемогущий Вершитель Судьбы Чарлаг Хан только тем и занят, что перелистывает свою Золотую Книгу, предрекая героям их земной путь. Но никому из обитателей Среднего мира не дано заглянуть в нее: ни бегу, ни последнему харачы. Раньше Теркен-бег никогда не задумывался о своей судьбе или судьбе родного улуса. Жизнь с момента ее зарождения до самой кончины определяли боги и их посланцы – духи. Шаманы, камлая, приносили от них вести, сообщали о настроении богов и их желании помочь людям или, наоборот, наказать за ослушание. Старики сказывали, что Таммы Хан, надзиравший над грешниками в Нижнем мире, никогда не скучал без дела. Даже после смерти человеческая душа не оставалась без пригляда.
   Но душа Теркена как раз пребывала в смятении. Все лето ему снился один и тот же тревожный сон. Впрочем, можно ли назвать сном то, что он видел воочию и что поразило его разум сильнейшим образом?
   …В жаркий весенний день после долгого пути кони вынесли Теркен-бега и его воинов на скалистый берег. И открылась их взорам русская крепость на лесистой сопке: стены высокие из толстых бревен, что стоят торчком, заостренные. Башни громадные и того выше – заглядишься на них – шапка с головы падает. Велик и страшен острог. Просто так к нему не подступишься. Только со стороны посмотришь – он точно огромный пень над разворошенным муравейником. То под крепостными стенами разбил свой военный лагерь Равдан-хан – джунгарский контайша.
   Юрты, шатры, кибитки, костры – много их, очень много. Велик табор! Тучи воинов, коней, боевых верблюдов. Скакали по своим делам всадники. Состязались в ловкости, бились на мечах, сверкая доспехами и щитами, пешие воины. В казанах кипела жирная шурпа, жарились на вертелах бараньи туши. А на ближних и дальних сопках – конные и пешие караулы. Глаз не спускали дозоры с острога: кабы чего не надумали орысы…
   И все же шепнул Теркену светлый Хан-Тигир с могучего пятиглавого Боруса. Со своего золотого трона предупредил: не спеши на тот берег, здесь заночуй, а утром поднимется на небе Кюн – тогда решишь, как дальше поступить…
   Но день не успел разыграться, как напали на лагерь Равдана переодетые в кыргызское платье казаки. Видел Теркен, как закипела сеча меж ханских шатров, как блеснули молнии, словно гром ударил, как конная лава русских смяла, рассеяла армию контайши, как пришли на помощь орысам воины Эпчей-бега…
   Побежали воины Равдана, но не все добрались до спасительного леса. Многие в воду кинулись, но тяжелые доспехи потянули на дно. После боя по кыргызским и кыштымским улусам весть поползла, будто десять жен и десять дочерей контайши, да двадцать наложниц к русским в руки попали, и сто мурз, что их защищали, казаки посекли. И еще другое говорили: будто ушел с малым отрядом Равдан, но за Алтайскими горами его богдыхановы войска перехватили. И теперь гоняют по степям и лесам джунгарскую рать так, что клочья летят. Горький дым над улусами калмаков стелется, женский плач по убитым душу рвет.
   К вечеру встретился Теркен-бег с Эпчеем. Вручил богатые подарки: оружие, доспехи, что чаадарские дарханы изготовили. Шубы собольи и лисьи. Табак и панты маральи высушенные. Принял его Эпчей приветливо. Сам еще от боя не отошел, но устроил большой той и в честь победы, и в честь того, что неожиданно сильного и мудрого союзника приобрел. Но ночью какие-то люди пытались проникнуть в юрту Теркен-бега, двух его хозанчи ранили. А воины Эпчея вместо того, чтобы поймать их и в руки Теркен-бега отдать, притащили на арканах избитые, изуродованные тела. Так и не узнали, кто на жизнь чаадарского бега покушался.
   И сейчас он ведать не ведал, откуда следовало ждать беды: то ли от своих братьев-кыргызов с севера и востока, то ли от мунгалов с юга, то ли от ойратов с запада. Русские до недавнего времени дальше Черного и Белого Июсов не заходили, но вот донесли лазутчики, что приплыли в начале лета на огромных лодках до Медведь-реки орысы, и вмиг, словно в сказке, возвели острог в трех днях пути от его родового аймака.
   До недавнего времени Чаадарский улус исправно платил ясак калмакам, но участвовать в походе против орысов бег наотрез отказался. И кроме того не приехал ранней весной на съезд лучших людей улусов – бегов и чайзанов, на котором большинство кыргызских родов шертовали Равдану. По давнему обычаю, кусали хлеб с ножа с клятвой: «Если, кроме этой мысли, я задумаю другую мысль, если, кроме Великого контайши, я подчинюсь другому хану, то, наколовшись на этот нож, пусть я умру!»
   Теркен-бег никогда не отличался безрассудством. Кроме того, все считали его осмотрительным и хитрым правителем. Он умел ладить и с мунгалами, и с калмаками. Он никогда, как Бышкак, не обижал своих кыштымов. И хоть ясак с них собирал не меньший, но не оставлял им пустые котлы и разоренные загоны для скота. Страшные лесные и степные пожары, наводнения и засухи странным образом обходили земли Чаадарского улуса стороной. Соседи шептались: видно, верховные боги любят Теркена, и даже те, что по природе своей должны были гнобить и мучить род людской, снисходили до него. А почему? Этого не ведал никто! Свои тайны бег хранил крепко.
   Он знал, что ему отмерен короткий век. Скоро, очень скоро встретится он с любимой Арачин и сыном Кочебаем. Многие удивлялись, почему Теркен-бег не женился после гибели жены. На кого он оставит улус, если не будет иметь наследника? Но никто не ведал, как пришла к нему Арачин в первую же ночь после гибели. Спустилась на облаке, разогнав темноту сиянием солнечных лучей, а под утро улетела, превратившись в розовую птицу. Вот тогда она и поведала ему, что их с сыном гибель – месть богов Теркену за то, что он еще ребенком убил священную птицу – лебедя. Но эта месть будет последней, если Теркен-бег даст зарок никогда больше не жениться и повиноваться тем советам, которые станет давать ему Арачин. Она обладала сильнейшим шаманским даром. Об этом знали все в округе. Но только Теркен-бег был посвящен в ее тайну: Арачин могла превращаться в Хыс Хылых. Впрочем, он до сей поры не понял, с кем свели его боги – с женщиной или птицей.
   Случилось это более двух десятков лет назад. Отец Теркена был всего лишь сборщиком ясака у бега Чаадарского улуса – Сигбея. Стар уже был бег, немощен, но правил улусом крепкой рукой. И была у него младшая дочь Алтын Абахай, которую он не успел отдать замуж. Влюбился юный Теркен в красавицу до безумия. Но девушку просватали в соседний улус. И тогда он решился на крайний шаг…
   В его родных предгорьях и в степи почитали многих птиц: кукушку, турпана, журавля, лебедя, но особенно розовую хыс хылых. Кукушек и турпанов вообще не убивали, потому что мог погибнуть сам стрелок. За принесенных в юрту журавля или лебедя требовалось отдарить или устроить пиршество, иначе убитая птица нашлет проклятье на того, кто пожадничал.
   Теркену едва исполнилось десять лет, когда он первой же стрелой из детского лука убил лебедя-подранка. Лиса порвала птице крыло, и она не могла взлететь. Тщетно лебедь пытался укрыться в камышах, стрела озорника нашла его и там. Затем Теркен втайне от взрослых отправился в юрту бега. К вечеру он вернулся с конем, которым его одарил Сигбей. А наутро отец отходил Теркена камчой поперек спины, чтобы не своевольничал. Позже он рассказывал, что бег потерял дар речи, когда понял, зачем к нему пожаловал младший сын его чазоола. Скрипя зубами, отдал ему одного из лучших коней, чтоб отвести от себя беду.
   Чтобы завладеть сердцем и рукой красавицы, Теркен выбрал другой путь. Существовал у его народа еще один обычай, почти забытый, потому что мало кто покушался на жизнь хыс хылых, которые по весне прилетали на степные озера. Охотник, добывший розовую птицу, мог посвататься к любой девушке, а ее родители не имели права ему отказать. Жених наряжал птицу, повязывал ей на шею красный шелковый платок и нес в подарок родителям невесты. Такой дар почитался дороже любого калыма, который жених должен был заплатить семье своей избранницы. К тому же все знали, если девушку не отдать, то птица хыс хылых проклянет весь род, а дочь непременно умрет.
   Теркен семь дней и ночей скрадывал хыс хылых, а она словно смеялась над ним: вот только что была перед глазами, хлопала крыльями, а сморгнул – и нет птицы. Глянь, а она уже у противоположного берега важно расхаживает. Измучился Теркен, вымок с головы до ног, в грязи извалялся. Где упал на берегу, там и заснул. Проснулся оттого, что кто-то тихо ему сказал: «Вставай, батыр! Вставай!»
   Открыл глаза, а над ним девушка склонилась. В рубахе и шароварах цвета утренней зари. На голове шапка татарская, золотом расшитая, по плечам множество косичек рассыпалось.
   – Чего спишь? – сердито спросила она. – Пока ты здесь по кустам бегал, твою невесту ойраты в полон увели. И отца ее увели, и родичей твоих. Девушку уже не спасешь, надругались над нею солоны, косы отрезали и в степи умирать бросили. А Сигбея еще успеешь освободить и великую честь от этого поимеешь.
   И подала ему тяжелый меч. Взял его осторожно Теркен, оглядел. Сталь синевой отливает, по ней узоры черненые: семь волчьих голов – священная тамга его улуса. За спиной заржал конь – верный Тюльпер. Только не прежний, с сивым от старости крупом, а тот молодой сильный конь, каким он привел его от Сигбея.
   Вскочил в седло Теркен, и понес его Тюльпер на перехват ойратского каравана.
   А девушка вслед прокричала:
   – Меч вернешь, когда возвратишься, а то много бед на тебя свалится!
   Теркен только рукой махнул. Тюльпер не бежал – летел. Рот ветром забивало – слова не вымолвишь! Караван он нагнал очень быстро – на переправе через обмелевшую реку. И что за сила вселилась в тело Теркена? Он в одиночку налетел на отряд калмаков в полсотни человек. Его меч, казалось, жил сам по себе: и удары отражал, и головы с плеч сносил. Калмаки даже опомниться не успели, как полегли все до единого воина.
   Удачно получилось: освободил Теркен захваченных сородичей, а сам даже царапины не заработал. Подозвал его к себе Сигбей, руку на голову положил и сказал:
   – Плох я совсем. До вечера не доживу! Есть у меня сын, но слаб он и труслив. Быть тебе бегом, Теркен! Ты доказал, что сможешь защитить свой народ! Ты за погубленных людей отомстил калмакам. Ты за мою дочь Алтын Абахай отомстил.
   Вернулся Теркен в свой улус уже бегом. И первым делом на озеро отправился. Снова увидел там хыс хылых, но зачем ему теперь розовая птица, если некого сватать? Вот только девушка не объявилась. Уже и вечер наступил. Пора в улус возвращаться, а ноги не идут, словно привязали к ним большие камни. Усталость взяла свое. Заснул Теркен прямо на берегу. А под утро услышал сквозь дрему знакомый голос:
   – Я знала, что ты вернешься…
   Теплые пальцы коснулись его лица. Он открыл глаза.
   – Арачин я, Арачин, – шептала, склонившись над ним, девушка. – Возьми меня в жены… Сейчас возьми…
   Теркена не нужно было уговаривать. Очень красивой была Арачин, а какой нежной! Солнце взошло над землей; роса на траве высохла; дождик летний успел пролиться, и радуга в озере воды напилась, когда он наконец оторвался от девушки. В улус они пришли вдвоем.
   Теркен ввел в свою юрту Арачин, и с той поры каждая ночь превратилась для него в иссушающий зной и жажду, беспощадный пожар и прохладный ливень. Тело жены пьянило, сводило с ума, ее ласки доводили до исступления. Казалось, все соки земли впитало ее юное тело, и он их пил и не мог напиться. Каждая черточка ее лица, каждый вдох и выдох, шепот, слезы, смех – все было пропитано любовью, как пчелиные соты медом. И горчил этот мед, и сластил, давал силы и отбирал, но каждый раз после ненасытной, сумасшедшей, яростной ночи любви Теркен-бег словно возрождался и становился сильнее и мудрее, так что старики только качали головами удивленно: настолько взвешенны были поступки молодого бека, настолько разумны его слова. Никто никогда не спросил его, из какого рода он взял жену. К Арачин относились почтительно. Даже порой почтительнее, чем к самому бегу. С ним по старой памяти не боялись заговорить, попросить помощи или совета. А вот к Арачин обращались только в том случае, когда нельзя было обойтись без камлания. Старый шаман рода Ухтей безоговорочно уступил ей свое место – он просто умер в одночасье. Правда, успел сломать свой бубен и сказать, что его тёси переходят к Арачин.
   Теркен-бег вздохнул и направил Кугурта по откосу к поляне. На ней они с Арачин зачали сына. Здесь она заставила его кататься по росной траве, а затем велела закрыть глаза.
   Он долго лежал, не смея пошевелиться, весь обратившись в слух. Ему казалось, что он слышит шуршание крыльев, слабый ветерок наносил пряные, неведомые раньше запахи… Он задыхался, изнывал, терял терпение, когда Арачин, наконец, приникла к нему.
   Теркен слышал, как стучало ее сердце, чувствовал, как легли в его ладони тяжелые прохладные груди. Он прекрасно помнил, как закричала она высоким гортанным голосом и как выгнулась под ним, словно стремилась вырваться, взлететь. Но не вырвалась, не взлетела, а притихла в руках мужа и даже заснула…
   Теркен окинул взглядом дальние горы, поросшие тайгой. За ними прятался русский острог. Он горестно усмехнулся, вспомнив, как расспрашивал Эпчея:
   – Правда ли, что орысы, как те волки: где кыргызов или их кыштымов сыщут, там же убьют, юрты сожгут, скот съедят, а жен и детей пленят?
   Эпчей сильно смеялся, а потом ответил, насупив брови:
   – Кто русским несет ясак сполна, идет с миром, – тот живет; кто с лукавством и войной – тому смерть!
   Нет, как ни крути, а в острог ехать нужно. Орысы скоро до его земель доберутся, а Теркен не хотел, чтобы они пришли врагами.
   – Теркен, эй! Теркен! – услышал он голос Чайсо.
   Бег оглянулся. Брат поднимался по склону на чалом жеребце Хурхэне. За последнее время он растолстел и уже не мог самостоятельно садиться и сходить с коня. Но и пешком передвигаться ему было нелегко из-за разболевшейся раны. Сейчас Хурхэна вел под уздцы крепкий скуластый парень с прокопченным на солнце лицом. Киркей – сын табунщика. Это о нем, кажется, шептала Ончас, когда жаловалась на племянницу, де крутится он возле Айдыны. Как бы чего не вышло!
   Теркен смерил парня взглядом. Ишь, малый, губа у тебя не дура! Бег знал, каково это – пробиться из низкого сословия в высшее, но отдавать дочь замуж за табунщика не собирался. Правда, Дангур-тайша, вознамерившийся взять Айдыну шестой женой, очень кстати отдал душу богам. Сердцем Теркен был против этого сватовства. Знал, что из Айдыны покорной жены не получится. Но разум твердил, что породниться с калмацким тайшой намного важнее отцовских чувств. К счастью, все закончилось благополучно. И для дочери в том числе. Теркен-бег снова прошелся по парню взглядом и отметил, что тот глаз не отвел, встретил его взгляд спокойно. Правда, зло прищурился, а костяшки пальцев, сжимавших повод, побелели.
   «Надо к тебе присмотреться, ох, надо! – подумал бег. – Как бы и впрямь дурное дело не учудил!» Но прежде решил расспросить дочь. С чего вдруг сдружилась с простым кыштымом? Подруг во всем аале не нашлось?
   Но эти мысли Теркен-бег оставил при себе и перевел взгляд на Чайсо:
   – Чего кричишь? Чего тишину пугаешь?
   Тот ответил, нахмурившись:
   – Сын Искера Тайнах пожаловал. Хочет с тобой, бег, говорить.
   – С чего вдруг? – удивился Теркен. – Орысы клыки ему сломали, в Чаадар за помощью кинулся?
   – То мне неведомо! – пожал плечами Чайсо. – Только его эры приволокли на арканах трех орысов. Говорят, хазахи это, лазутчики. Словили их недалече, возле Турпаньего озера, на старых могильниках.
   – Что ж это Тайнах вздумал хазахов на моих землях ловить? – нахмурился Теркен-бег. – Или у меня своих воинов мало за порядком на родовых землях присматривать?
   Чайсо побледнел. Но Теркен положил ему руку на плечо:
   – Не сердись, брат! С Тайнахом я разберусь! А ты вели усилить дозоры. За лазутчиками многие орысы придут. Плохо будет, если они застанут нас врасплох!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация