А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Фамильный оберег. Закат цвета фламинго" (страница 23)

   Когдей едва передвигал ноги, но Айдына не подгоняла его, целиком погрузившись в свои думы. Навстречу им медленно, опустив кудрявые головы, поднимались на сопку из лога овцы; речка внизу извивалась тоненьким ремешком, а юрты ее аала походили на круглые шапки, брошенные кем-то в степи.
   Айдына подумала, что ей даже совета спросить не у кого: Киркей далеко, а к Ончас с подобными откровениями не подступишься: сразу донесет отцу. И тогда уж точно неприятностей не избежать. Если отец не отходит ее камчой, то тетка непременно оттаскает за косы. А потом с легким сердцем запретит племяннице выходить за пределы аала вплоть до замужества.
   Одним словом, когда до юрты Ончас оставалось меньше десятка шагов, Айдына решила никому не рассказывать о том, что ей привиделось. Из этого следовало, что о тайном камлании Ирбека она тоже не станет распространяться. Правда, едва не проболталась отцу, но это случится позже. К счастью, Теркен-бег не обратит внимания на ее слова. Но к счастью ли, на самом деле?

   Глава 23

   День за днем плыли дощаники по Енисею. Сопки потеряли зеленые наряды, порыжели, выставив напоказ, будто ребра, изломы известняков и красноватого песчаника. Лишь на макушках, цепляясь за камни, росли чахлые лиственницы, да по логам сбегали струйкой вниз березняки. Тайга отошла от берега. Плыли теперь мимо изъеденных временем и погодой скал, которые становились все ниже и ниже. Енисей здесь разлился широко, разбился на множество проток. Острова заросли тальником, с них тучами снимались утки, а в речных ямах косяками стояла непуганая рыба. Несколько раз видели на берегу всадников в боевом обличье. Но они быстро появлялись и так же быстро исчезали. По этой причине люди ночевали на воде или приставали к островам. Караулы усилили втрое, но и днем на носу судов стояли дозорные, внимательно оглядывали острова и прибрежные скалы.
   Случилась и неприятность. На одной из отмелей с быстрым течением две первые лодки налетели на «журавлиные ноги» – острые колья, забитые в дно под углом. Получили пробоины, а люди на борту – увечья. Дощаники с трудом стащили с кольев, отбуксировали к берегу. К счастью, повреждения оказались небольшими по той причине, что лодки шли только на веслах, а не под парусами.
   Пока латали дощаники, на противоположном берегу снова появились всадники. Они что-то кричали, потрясали пиками и саблями, явно неодобрительно. Но приблизиться не решились. Да и как решиться, если служивые мгновенно заняли места по списку, выставили самопалы, изготовившись к стрельбе. Местные кыргызы, видно, были наслышаны о палках с громовым боем, потому что мигом ретировались и больше не появлялись.
   – Их дело, узкоглазых, – мрачно сказал Овражный, вытирая пот со лба. – А говорят, воды боятся. Ничего они не боятся, когда нужда приспичит!
   Вечером Мирон собрал стрелецких старшин и казачьих пятидесятников. Засиделись за полночь. Прикидывали людские силы. Перед глазами лица содружников – заросшие, ветрами обожженные, непогодой побитые. Как-то их встретят новые земли?
   Одни пришли в Сибирь по указу, другие – по прибору, а третьи – из гулящих, а то и вовсе из беглых. В том нет ничего худого. Вон и Родион Кашин из беглых, и Тришка Дайкалач, и Заварза… Каждый знает: не побегаешь, не утвердишься. И с Абасуга бежать можно, только разве убежишь далеко?
   Нужно обустраивать свою судьбу здесь, где каждый неосторожный шаг грозит гибелью. А умирать никому не хочется. Поэтому судьбу острога решали долго и обстоятельно. Плыть ли дальше, или ставить его там, где указал Кешка Максюк, на реке Абасуг, недалеко от впадения ее в Енисей. Но места здесь для пашни и строительства оказались негодными, и вешняя вода высоко поднималась, топила низкие берега. Вон сколько старых коряг по берегам и островам нанесло. Леса хорошего для городового строения тоже не видно, вокруг топольники да тальники, ни сосны тебе, ни березы.
   Спорили до одури, вспотели, охрипли, умаялись. Порешили твердо и по рукам ударили, чтобы зайти по Абасугу выше и обосноваться на гористом берегу. Тут и зарубить засеки, поставить острог и зазимовать. Если верить Кешке, земли эти Модорского улуса, чьи люди недавно стояли под стенами острога. Значит, покоя не будет, и укрепления следовало строить с умом, основательно, чтоб сдержать натиск кыргызской орды.
   Наконец нашли подходящее место на крутом утесе над рекой. Рядом – сосновый борок с корабельной сосной, пахотные земли вокруг неплохие.
   Загремели топоры, потянулся над сопками густой дым, покатилось по реке эхо и угасло в распадках. Перво-наперво соорудили дозорный шатер. Шатер немудрящий – столетняя сосна. Ветви нижние обрубили, сучки оставили длиной в ладонь. По ним и взбирался на вершину дозорный казак, а на вершине – помост с аршин шириной. С того помоста видны дали Абасуга, раздольные степи, сопки, луга, долины. Коль приблизится враг, казак даст скорый знак – примется бить колотушкой о подвешенную сухую доску. А чтоб враг вихрем не налетел на становище, огородились казаки заломами, набили острых кольев, соорудили надолбы из березового леса, который заготавливали недалеко от уроченного места и тащили волоком.
   Крепость строили дружно, трудились безотказно от восхода солнца дотемна. Искусные плотники рубили башни с обламами и сторожевыми вышками, с потайными лазами, хитрыми ловушками-западнями, большими и малыми бойницами. В центре крепости поставили съезжую избу, а над ней – шатровую караульную башню, с которой дозорный казак мог издалека разглядеть приближение неприятеля. Башен острожных возвели шесть – четыре угловых, одну воротную и одну глухую. И расположили их так, чтобы каждая башня оберегала огневым боем соседние. На шатрах самых крупных – воротной и глухой – тоже соорудили сторожевые вышки. В брусовых, без дверей будках вырубили окна на четыре стороны света, пристроили обходные галереи с перилами.
   В самой крепости, помимо съезжей избы, поставили походную часовню и вырыли два колодца. А в начале августа поставили избы, по одной на десять человек служивых, возвели все казенные сооружения.
   В пяти верстах вверх по реке соорудили первое зимовье. По кругу огородили тыном в тридцать саженей длиной, подняли сторожевую башню с проезжими воротами, в стену две избы встроили. Одна – для дозорных, вторая – для заложников-аманатов.
   Острог с трех сторон, а зимовье – с четырех окопали рвом в сажень глубиной. Вокруг того рва забили деревянный «чеснок», усилили его железным «чесноком», острым, как копья, прикрыв его тонким слоем веток и присыпав слегка землей. Ловушка для врагов получилась знатной.
   К середине лета Абасугская крепость выросла в грозный для кыргызов городок. Русские люди искусно срубили из толстых лесин укрепление в сто саженей длины, в шестьдесят ширины.
   Доглядчики тем временем доносили, что модорский бег Бышкак Минеев шибко недоволен появлением орысов на берегах Абасуга. Сам-де не в силах оказать сопротивление. Много эров потерял в схватке под Краснокаменным городком, да и рука, что ранена стрелецкой пулей, загнила, однако. Не помогали ни барсучий жир, ни травяные настои, ни заговоры шаманские. Послов отправил просить помощи у контайши Равдана, а тот ответил, что до модоров ему и дела нет. Богдыханова армия на хвост села, улусы громит, роды калмацкие подчистую вырезает. Так что негоже Равдану с Белым царем ссориться. Того гляди придется на поклон к нему идти, чтобы позволил укрыться на бескрайних просторах Барабы или под Урал-камнем в Ногайской степи.
   Пришлось Бышкаку скрипеть зубами в бессилии, наблюдая, как резво русские прибирают к рукам его кыштымов, обещая взять с них совсем малый ясак, всего в два соболя супротив тех шести, что собирал бег в пользу Равдана, да и себя не обижал.
   Кыштымы поначалу с опаской посматривали на светлоглазых, большебородых пришельцев. Готовились откочевать выше по Абасугу, ближе к горам. Но албан, взятый на добром слове, да еще с подарками главам кыштымских родов, успокоил их и остановил. Таили они давнишнюю злобу на корыстного и жестокого модорского бега. Его частые набеги, как лесной пал, опустошали мирные поселения его данников. С приходом орысов эти набеги прекратились.
   Уже в августе приехали в острог башлыки, главы кыштымских родов, и обещали ежегодно, без задержки и недобора давать по два соболя с лука. А луков тех набралось без малого три сотни. Для верности оставили двух аманатов с первых в очереди двух родов. И били челом великому государю, чтобы тех аманатов менять помесячно.
   Но не все проходило так гладко, как хотелось. С таежниками удалось договориться, но вот в предгорьях орысов не жаловали. До осени не удавалось поставить зимовья на Ое-реке и Шабате. А без этих промежуточных становищ невозможно собрать ясак по весне, когда тайга все еще будет тонуть в снегах и даже на лыжах в эту глухомань не пробиться.
   Лазутчики сказывали, Тайнашка со своими людьми не раз появлялся поблизости, но к острогу не подступал, то ли силы копил, то ли зимы дожидался, чтобы ударить наверняка. Улус его кочевал севернее, но Тайнах без зазрения совести заходил на модорские земли. Табуны угонял, скот уводил. Забыл совсем, что его отец Искер и Бышкак с ножа хлеб ели, клялись быть верными товарищами и по любому случаю помогать друг другу.
   Злился Бышкак, но ничего не мог поделать. Мало воинов у него осталось, слишком мало, чтоб наказать дерзкого соседа. Постарел модорский бег, рана измучила, бессилен он оказался против молодости и наглости Тайнаха. Тот это понимал, потому и озоровал безнаказанно в его аймаках, кыштымов грабил, а кого и в полон уводил. Второй сосед, Теркен-бег Чаадарского улуса, силен и осторожен. В его владения Тайнах не заходил, знал, что Теркен скор на расправу. Но Бышкак тоже к Теркену ни ногой. Обидел он крепко соседа, нехорошим словом назвал, когда тот отказался принять красную стрелу от Равдана. И кто прав оказался? Бышкак, который лучших матыров под стенами острога оставил, или Теркен? Чаадарский бег и людей сохранил, и земли свои не потерял, и, само собой, оказался сильнейшим бегом земли Кыргызской. Так что не будет помощи Бышкаку от Теркена. Гордый он, обид не прощает.
   Башлыки не впервой жаловались на Тайнаха. Де чинит он разбой, забыв о законах предков. Наконец Мирон не выдержал и послал отряд в полсотни вершников поймать Тайнаха и доставить в острог. Старшим назначил Игнатея Бузова. Казак он – добрый, бывалый, из той ватаги, что ходила с Мироном к Эпчею, а потом налетела на ханскую ставку подле Краснокаменска. Только Тайнах несколько раз ускользал прямо из-под носа Игнатея, никак не давался казакам в руки. Словно загодя чувствовал, где они появятся, и уходил только ему известными облазными тропами.
   Плюнул тогда Игнатей на все потуги поймать Тайнаха и пошел с десятком казаков вверх по реке Тубе далеко, до рода кандинцев и койбал. Там должен был поставить острожек и зимовать в нем, а обратным ходом по весне собрать ясак в родах кастар и аргын, тас и каратин. Но вернулся Игнатей через пару недель злой, как черт. В аалах люди Тайнаха наперед его побывали.
   Мирон глянул в мрачное лицо казака:
   – Обобрали, что ли, деревни?
   – А подчистую, – махнул рукой Бузов. – Все унесли. И рухлядь, какая была, и железо, какое сыскали. Ни чугунка, ни тагана, ни ножа не оставили.
   – Но ты же насобирал рухляди? Вон сколько тюков приволокли!
   – А мы тот отряд нагнали, – хитро прищурился Игнатей. – Их два десятка всего и было. Всех в щепу порубили, рухлядь взяли. Зачем наших ясачных людей обирают?
   На другой день еще трое десятских со своими людьми вернулись из родов тайгиш, карташ и койбал. Те кыштымскые аймаки люди Тайнаха тоже дочиста обобрали, уже две христовых недели с того времени прошли, да еще пугали – придет-де не сегодня-завтра орда и всех, кто с орысами знается, вырежет.
   В тот вечер Мирон засиделся допоздна. Чертил проект острога, писал строельные сказки для Сибирского приказа. Слабо чадил жирник. Голова разболелась от усталости и напряжения, но днем было не до чертежей. Только к ужину он вернулся в приказную избу. На крыльце его поджидала Олена. Сидела, пригорюнившись, подперев щеку кулаком. Завидев его, поднялась и тут же стала попрекать:
   – Совсем глаз не кажете, Мирон Федорович! Забыли меня, или кого получче нашли?
   – Отстань, Олена, – сухо ответил Мирон, обходя ее по ступеньке, и, как ни не хотел, все же зацепил локтем ее упругий бок.
   Девка тотчас схватила его за руку, потянула к себе, зашептала жарко:
   – Ночей не сплю, все в окошко пялюсь. Второй месяц пошел, а вы мимо ходите! Андрюшка меня без удержу заездил. Тока он у меня во где сидит! – чиркнула Олена ребром ладони по горлу. – Коли отказываться зачну, за косу рвет, похабными словами лается. Заберите меня к себе, я ведь стряпуха знатная. А то мужики волю чуют, за всякие места хватают. Никишка вон Черкас проходу не дает. И Фролка-распоп…
   – Нет, не проси! – Мирон остановился на верхней ступеньке. Сверху вниз посмотрел на Олену. – Мы с твоим Сытовым о постелях не договаривались. Вышло один раз, не сдержался я, но на этом довольно. В стряпухи тебя возьму, но в покои мои не лезь. Не приму! У меня невеста в Москве. Ждет меня, – и закрыл за собой дверь.
   – Ждет, как же! – злобно ощерилась Олена. – Нужон ты ей больно, без кола и двора!
   С гордо поднятой головой она сошла с крыльца. Фролка-распоп в компании трех казаков сидел возле костерка, над которым висел котелок с ухой. Все четверо по очереди тянулись деревянными ложками к котелку, хлебали с аппетитом ароматную щербу из окуньков.
   Фролка, громко чавкая, успевал рассказывать о мытарствах, которые претерпел после изгнания из попов за пьянство и воровские речи.
   – Не слухай, где собаки лают, а слухай, где люди добры речи говорят, – вещал он нравоучительно, а казаки, развесив уши, внимали его словам. – Посем привезли мя в Красный Камень, в острог, значица, и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел я до Филиппова поста в студеной башне; зима в ту пору лютая была, да Бог грел и без платья. Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Много мышей было, я их скуфьею бил, – и батожка не дали дурачки! Все на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей много было. Хотел на воеводу кричать: «Прости!» – да сила божия возбранила, – велено терпеть. А после весна пришла, солнышко выглянуло. Забрали меня на работы: соль с озера возить, да так в яму больше и не вернули…
   – Фролка, – встряла в разговор Олена, – в дровяник пошли, дров надобно набрать. Я теперь воеводская стряпуха.
   И, покачивая бедрами, с высоко поднятой головой направилась в дровяник первой. Фролка потрусил следом. На пороге сарая огляделся по сторонам, шмыгнул внутрь и прикрыл за собой дверь.
   Долгонько набирали дрова Олена и распоп. Казаки успели доесть щербу и ушли, прихватив котелок. И костер уже едва тлел, когда девка и расстрига появились из дровяника. Фролка, кряхтя, нес на спине изрядную вязанку поленьев. Ноги едва держали его. Долго он домогался Олены, но чуть не отдал богу душу, когда та потянула его на охапку сена возле поленниц. Девка оказалась ненасытной. Ни за что не хотела отпускать его, пока он не взмолился о пощаде.
   – Ярма [79] Сущая ярма! – кряхтел распоп, подкидывая на тощем заду вязанку, чтоб легла удобно на поясницу. – Связаться с ней себе на погибель!
   Олена снова шла впереди, гордо несла свое большое тело и усмехалась про себя:
   «Ничего, Мироша, без ласки не пропаду, пока мужики в остроге есть. А ты еще наплачешься без бабы. Зима впереди длинная, ночи темнушшие, а невеста-то далече. Негли с другим уже забавляется!»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация