А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Донгар – великий шаман" (страница 9)

   Свиток 7
   О том, как непросто определить, чья правда правильней

   – Вас и правда всех пороть будут – пока не скажем? – прерывистым шепотом спросила Тан. – Прямо по голому? – Она с ужасом покосилась на насмешливо оглядывающих ее пухленькую фигурку стражников. – При всех?
   – При всех – это когда одного порют, – рассудительно ответил Орунг, отшагивая так, чтобы прикрыть Тан от взглядов. – Вот как меня перед нынешним Закатом, когда шаману в араку болотной воды подлили…
   – Ты и подлил! Легко тебе говорить, – шмыгнула носом Тан и опустила голову – вплетенные в ее косы медные птички слабо вздрагивали, будто хотели улететь. – Вы, мальчишки, привычные. А я девочка! Меня еще никогда не наказывали!
   – Не бойся, маленькая, – мать Орунга и Пукы обняла девочку. – Сейчас поспать всем надо, отдохнуть… А там, глядишь, до вас и не дойдет. Взрослых ведь сперва. Ора и шамана первыми.
   – А им вообще полезно, – мстительно улыбнулся Орунг. – Потерпим, если не хотим Долгой ночью с голоду околеть!
   Тан прерывисто вздохнула, вытерла кулачком слезы, кивнула на прощанье и, лавируя между расположившимися на развалинах поселка людьми, побежала к дому своих родителей. К тому, что от него осталось.
   – Порка-то ладно, – устало вздохнула мать, глядя вслед девочке. – А вот что мы есть будем? Дети уже сейчас просят, – она с тревогой перевела взгляд с одного сына на другого.
   – На это у них и расчет, – сквозь зубы процедил Орунг, чувствуя, как его трясет от ярости. – Маленькие от голода плакать начнут, у родителей сердце не выдержит – и побегут за едой, а эти-то – он злобно кивнул на кольцо Огней вокруг развалин пауля. Там мелькали тени, слышался мужской смех, вжиканье меча по точильному камню. Одурительно пахло едой – стражники варили мясо. – …И проследят, где у нас амбар с припасами! Только много ли тех детей потом до конца Долгой ночи доживет? – Орунг вскочил, уронив с плеч обгорелую оленью шкуру. – А если ты, мать, про нас – так мы с Пукы уже не совсем дети. Хотя еще и не совсем охотники, – нехотя признал он. – Ты-то чего молчишь, а? – накинулся он на сидящего рядом Пукы.
   – Ничего, – не поднимая головы, ответил Пукы. Спутанные волосы, как всегда, падали на его лицо, не позволяя разглядеть выражение глаз. – Не видишь – занят я! Мужские вещи от женских отделяю! Нельзя им вместе лежать – йим! Запрет!
   – У нас женских вещей осталось – мамины рукавицы, а мужских – наши с тобой торбоза! – Орунг сунул брату под нос снятую для просушки пару торбозов. Пукы невольно сморщил нос. – Ты их Торум знает сколько раз туда-сюда перекладываешь! Ты мне скажи, что сам думаешь? – на всякий случай Орунг понизил голос.
   – Много вы на сходке спрашивали, что я думаю! – прошипел в ответ Пукы.
   – Младших-то вообще не спрашивают, – резонно возразил Орунг.
   Пукы невольно кивнул – верно. Поэтому он стоял и молчал, когда их шаман вдруг начал говорить, что все припасы в поселковых сумьяхах – амбарах, что возле домов, – остались под развалинами и теперь их не достать. А и достать – так ведь подмокшие, горелые, достославные жрицы до гадости такой не снизойдут. Что оленей, как всегда, отогнали в тундру, а там их отморозки пожрут. И охотиться уж поздно – ушел зверь. Вот и выходит – где уж хант-манам отдавать, впору самим помощи просить. У Храма… Или к родичам на поклон всем паулем идти, в вечные работники наниматься. Или вовсе в ледяной город податься – а что же, еды нет, жить негде. Как думает достославная жрица – примут бедных хант-манов в городе или погонят от ледяных стен? И это говорил их шаман! Тот самый шаман, настоящий Белый, что учил Пукы превыше всего почитать Голубой огонь и его Храм, да род свой, да предков, да обычаи… И теперь врал жрице Храма, а род молчал – да еще и кивали все как один одобрительно. И Пукы молчал. Не годится младшему поперек старших говорить.
   Но больше всего Пукы потрясло лицо жрицы. Она смотрела на толпящихся у ее ног людей сверху вниз, и в ее ледяных, по-тигриному круглых глазах отражалось бесконечное, терпеливое презрение. Будто ничего иного она и не ожидала.
   Она даже так и сказала: «Чего еще ждать от жадных дикарей? Пусть другие погибают – лишь бы свое брюхо набить». Это презрение полосовало Пукы как раскаленным ножом, так что он готов был уже выскочить из толпы и… И не выскочил! Не годится младшему, не охотнику еще, да в собрании…
   – Не след бы ору нашему ее… – мать кивнула на Огни стражницкого обоза, явно имея в виду жрицу, – Советником стращать!
   Пукы тихо застонал сквозь зубы – не след? Когда их толстяк-ор вдруг налился алой краской, как снег у оленьей туши, и пошел вопить, брызгая слюной чуть не в самое лицо жрицы, Пукы хотелось сквозь землю провалиться да замерзнуть там вместе с Вэсом и эрыг отырами, лишь бы стыда такого не видеть! А уж что нес-то ор, что нес: он, дескать, до самого Советника дойдет, тот, дескать, и этой жрице покажет, и остальным всем, и самой Ее Снежности… Хорошо, охотники сзади навалились, рот заткнули.
   Вот когда Советника помянули, лицо жрицы и стало как изо льда отлитое. «Поглядим, – говорит, – как вам Советник поможет!» И повелела пороть всех от старших до младших, пока не скажут, где спрятана еда.
   – Будто Советник когда против Ее Снежности пойдет, – явно одобряя предполагаемую верность первого мужа Сивира, пробормотал Пукы.
   Орунг покосился на брата насмешливо – даже в их пауле, куда вести с остального Сивира доходили раз в День после ярмарки, и то знали, что нынешний Советник избран Снежной Королевой не за преданность и верность, а вовсе даже наоборот. Чуть ли не мятеж он поднял, да многие богатые роды его поддержали, да оказались сильны настолько, что для сохранения мира на Сивире и власти Храма – на нем же, многострадальном – пришлось Ее Снежности вожака мятежников в свои Советники возвести. Видать, в их глухом селении Пукы был самым глухим – слышал только то, что хотел!
   – Говорят, Советник мужик правильный, может, и вступился бы, окоротил жрицу, – с подсердечной тоской пробормотала мать.
   Да что ж она говорит-то такое?
   – Жрица нас всех спасла, – возмутился Пукы.
   – Ай-ой – чтоб голодом потом уморить? – мотнул косой Орунг. – Так лучше бы нас отморозки сожрали – все быстрее б помирать вышло!
   – Ты не понимаешь! – Сквозь спутанные волосы Пукы яростно сверкнули красные, воспаленные глаза. – Слышал, что она говорила? Всюду чэк-най, везде отморозки, по всей Югре!
   – А раньше вроде говорили, что нету. Ни чэк-ная, ни отморозков, ни Вэс… – невинно напомнил Орунг.
   Но Пукы было так просто не сбить:
   – Это чтоб мы не боялись! А сейчас Храму помочь нужно – чтоб всю землю защитить! Им вон стражников кормить. – Пальцем с обкусанным до мяса ногтем он ткнул в пристроившегося на передке обозных саней стражника, самозабвенно хлебавшего что-то из берестяного туеса.
   – Так пусть они стражников здесь оставят! – бешено прошипел Орунг. – Не нас сторожить, а отморозков гонять! Вот тогда мы лучше сами не доедим, а их прокормим!
   – Значит, в другом месте стражники нужнее!
   – В Храме, например, – насмешливо процедил Орунг.
   – А хоть бы и в Храме! – выпалил Пукы. – Много паулей чэк-най пожег, отморозки пожрали. Кто без дома остался, кто уцелел – все в Храм идут.
   – Пукы! – простонал Орунг, вскакивая. – Оглянись! Это нас чэк-най пожег! Мы без дома остались! Мы в Храм идем? Мы тут остаемся! А не выйдет, погонят нас отморозки – дальше в тундру пойдем, к родичам. Там не уживемся – к совсем дальним родичам отправимся, к хант-манам рода Пор, которые в тайге поселились. – Он со вздохом добавил: – Хоть они все и «поросюки». – Орунг прижал нос пальцем и похрюкал. – От мэнквов-людоедов свой род ведут, и нам, честным хант-манам рода Мось, от них бы лучше подальше! Да только к ним мы пойдем, а в Храм – нет! И жрица твоя нас в гости не зовет – она только припасов наших хочет! Девчонка нивхская и младенец – они тоже не в Храме, они тут, у нас! А мы их даже накормить не можем – потому что жрица тоже тут!
   – Тише, дети, тише! Тише, Орунг! – опасливо косясь на оглянувшегося в их сторону стражника, прошептала мать, одной рукой хватая за край парки Орунга, а другой придавливая колено Пукы. – Не ссорьтесь, мальчики! Если еще и родичи меж собой ссориться начнут…
   Орунг коротко выдохнул и, не сводя с Пукы пронзительного взгляда, медленно опустился на место. Пукы только плотнее обхватил руками тощие коленки. Яростно сопя и стараясь не глядеть друг на друга, братья мрачно уставились в разные стороны.
   – А давайте вот что! – Мать торопливо рылась в тутчане – мешочке для швейных принадлежностей, висящем на поясе ее мехового халата-сахи. – Давайте хоть Огонек разожжем, чтоб не так мрачно сидеть! У меня еще вот – одноразовый храмик остался! Из тех, что на прошлодневной ярмарке в храмовой лавке на шкурки выменяли! – она разжала руку.
   На ладони ее лежала прозрачная, как изо льда вылитая трубочка. Мать щелкнула колесиком, ударил кремешок – на конце трубочки вспыхнул крохотный язычок Голубого пламени. Мать бережно поднесла его к кучке относительно сухих щепочек. Маленький, будто игрушечный Голубой огонь запрыгал между насупленными братьями. Пукы покосился на него и мрачно буркнул:
   – Даже Огонь у нас от жриц! Мир-сусне-хум – над средней Сивир-землей, его отец Нуми-Торум – над Мир-сусне-хумом, а Голубой огонь – над всеми, ибо все происходит из него и все есть он! – напевно произнес Пукы ритуальную формулу.
   – Угу, – филином ухнул Орунг. – Кроме наших припасов.
   Пукы зло натянул шкуру на плечи и повернулся спиной к Орунгу и матери, показывая, что не желает больше разговаривать. Через мгновение дыхание его стало ровным.
   Мать тихо всхлипнула – спит. Здесь, живой… А мог ведь и не вернуться. Надо же – Вэс, отморозки… Бедный мальчик. Совсем не такой, как его однозимники, – слабенький, болезненный. Мать тихо вздохнула, глядя на спутанные космы Пукы, падающие на воротник парки. Ей невыносимо хотелось вытащить гребень и бережно, одну за одной распутать слипшиеся пряди. Обнять, прижать к себе. Но она знала, что Пукы опять шарахнется, отвернется, уйдет…
   – Он просто хочет всегда поступать правильно, – словно оправдываясь, она оглянулась на Орунга. – Это я виновата. Не надо было мне его к шаману отпускать – тот ему и вбил всю эту правильность в голову. А я-то, дура-колмасам, надеялась, он Пукы шаманить научит.
   – У шамана свой внук есть, – покачал головой Орунг. – Ничего, мам, все обойдется. Главное – живые все.
   Пукы не спал. Он лежал, закрыв глаза, стараясь дышать тихо и ровно, вслушиваясь в негромкий разговор за спиной. Они не понимают! Никто не понимает! Разве наместница послала бы своих жриц к хант-манам, если бы и правда не нужно было? Если б вся Югрская земля не пропадала? Ну что Храм – зла хант-манам хочет, голодом заморить? Это Храм-то, который обо всем Сивире заботится – и в голод, и в холод, и в тепло… Вон, когда восемь Долгих дней назад убийственное летнее солнце прошлось по тундре – и прямо под их старым селением болото распахнулось. А в селенье одна детвора мелкая – взрослые все за ягодой ушли. Если бы жреческий патруль не пролетал – пропали бы! Пукы маленький совсем был, а помнит жадную тяжесть, волокущую ко дну… а потом накрывшая с головой черная жижа с недовольным чавканьем отпустила и он взлетел к небесам. Уверенные руки держали его за плечи, голубые, как Дневное небо, волосы вились у самого лица, а ласковый голос шептал: «Не бойся, малыш, я тебя не уроню!»
   Однако нынче – вся Долгая ночь впереди… Пукы прикусил губу. И начало Дня будет нелегким. Олени, считай, пропали – тут шаман прав. Пукы представил себе пустые котелки в чувалах, ревущих от голода детей, мать, еще более изможденную, чем обычно… И Тан… Голодная, плачет, есть просит… А чтоб не было этого, всего-то и надо – промолчать. Ну, потерпеть немножко (Пукы почувствовал, как у него внутри разливается неприятное тепло – его ведь тоже никогда не пороли, разве что мать подзатыльник даст). Зато потом жрица уедет – не ночевать же ей тут! И они благополучно переживут Долгую ночь и пауль отстроят – на полный-то живот чего не отстроить! С новой стеной – ледяной, как в городе! Род решил – не отдавать запасы, а кто такой Пукы, чтоб идти против всего рода?
   Пукы резко распахнул глаза. Вот так, наверное, и Кай-Отступник когда-то! Тоже раздумывал-раздумывал – и поддался слезам Искусительницы Герды, да и покинул дворец первой и величайшей из Снежных Королев, так и не сложив из кусочков священного льда слово «вечность», что должно было даровать людям бессмертие. И сердце его, и глаза его проклятые растаяли навеки!
   Пукы аккуратно повернул голову. Мать спала, крепко прижимая к себе спящего Орунга. А его так никогда не обнимает… Он резко отвернулся – не очень-то и хотелось! Взрослый он уже для этих тюленьих нежностей! Пукы тихо приподнялся на локте. Над развалинами пауля царил сон. Спали измученные недавним ужасом и тяжелой работой жители поселка. Даже дети не плакали, сморенные усталостью. От саней обоза доносился могучий храп – стражники тоже дрыхли, кажется, совершенно уверенные, что никто из хант-манов никуда не денется. Да и куда тут денешься – в тундру, отморозкам в зубы? Лишь от головных саней, на которых стояла плотно закрытая кибитка, исходило ровное голубоватое сияние. Казалось, что светится нарисованный на кожаном пологе символ Храма – чаша с Голубым огнем. Пукы неслышно поднялся и, стараясь даже снегом не скрипеть, направился туда.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация