А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "У порога неизбежности" (страница 3)

   III

   Сегодня девушка вошла ко мне в комнату. Просто и скромно села против меня. И долго смотрела мне прямо в глаза и молчала. А в глазах ее было какое-то тихое и пьяное безумие, такое, когда мысли текут и их не можешь поймать. И долго смотрел я на нее и что-то страшное зашевелилось во мне… И все так же смотрела она на меня своими прямыми и полубезумными глазами.
   – Я кончена… Я вышла в тираж, – прошептала она, и холодный пот вдруг выступил на мне. Это была та, которая была на днях повешена и которая хохотала перед судьями. Я узнал ее. Так бывает всегда, о ком долго думаешь. И все так же смотрела она на меня своими растерянными глазами и вдруг разрыдалась.
   Боже мой!.. Я бросился перед ней на колени. Я не знал, чем ее утешить. Я схватил ее за руки. Я долго ласкал их, я гладил ее, и такая маленькая, простая была она теперь и скромная тут!
   Она прижалась ко мне… Она схватила меня за руки… И стала смотреть в меня… И опять что-то страшное шевельнулось во мне… Какое безумие совершалось кругом… Одни огромные, черные глаза были передо мной… Я смотрел в них… Все стало тонуть, исчезать… Она все ближе приникала ко мне и шептала, чтобы я гладил еще и еще.
   – Теперь гляди, гляди, брат!.. – шептала она… – Узнай все!
   Вся жизнь ее проносилась в них… Я видел пустые комнаты. Я видел коридор… Вот чьи-то шаркающие туфли мелькнули в дверь… Мать! – нет! кто же?… Любимый… еще кто-то!.. Ужас! крик!.. и на дне всего – одна бесконечная, страшная бездна. Бездна тоски и мрака! Как холодный и темный карцер тюрьмы, было это!.. и все обрывалось кровью…
   – Так что же?! что же?! – шептал я. – Ты что хочешь этим сказать?
   Но она глядела.
   – Смотри! Смотри! – шептала она и сжимала мои руки. Я с усилием хотел оторваться, но не было сил.
   – И то убийство не нужно? – вдруг вырвалось у меня самое страшное для нее.
   Но это уже сказал не я… Меня уже не было… Все исчезло… Остались только два пустых, два наших голодных и глядящих друг в друга взора.
   Но кто-то постучал в это время в дверь, и мы снова вернулись к прежнему. Она все так же сидела на диване и маленькая, скомканная сжимала платок у зубов…
   – Можно войти? – услышал я чей-то робкий и боязливый голос.
   Девушка встрепенулась и заволновалась,
   – Это он, прошептала она. Впустите!
   И он вошел.
   Но я даже растерялся, такой тихий и растерянный был он. Я его представлял себе совсем другим. Он был в сюртуке с погонами. Но никакой сановитости в нем не было, а в глазах его я сразу же заметил то тихое и полупьяное безумие, какое было в глазах девушки.
   – Что с вами?.. – сорвалось у меня, – и девушка посторонилась на диване, чтобы дать ему место.
   – Ничего… Ничего… Я так…
   Он быстро прошел, точно конфузясь и извиняясь, и сел на диван; он видимо волновался.
   – Я вот пришел… Вы вот извините… Я пришел… – начал он и искоса робко поглядел на девушку, свою убийцу. Но замешательство пробежало по его лицу, и он замолчал, остановившись на ней.
   – Какая вы маленькая?! – удивился он. Потом, точно спохватившись, продолжал, как бы припоминая свою мысль…
   – Так вот! Я пришел… Вы уж простите… я по-военному…
   Но целый вихрь вдруг ворвался в мою комнату… Точно раскрылась передо мной его память и я читал в ней ясно его жизнь. Что это было? Все спуталось, все понеслось… Я слышал выстрелы, стоны, бред. Нет! Это, может быть, поезд Сибири?.. Вот мелькнули окна вагонов, штыки. Он, красный и грузный, вышел на платформу. Снег хрустел под ногами… Он держал руки в карманах.
   – Бунт! Крамола! – загремел его голос… – Меррзавцы! Расстрелять вас всех! Никаких!..
   В руке задрожала бумажка… Это был список… В голове мелькало: Я верный слуга… отечеству… Дальше его мысль не шла. Потом шагал по платформе, взволнованный, но решительный и крепкий. Он верил, что так нужно. Доканчивали другие… Он не смотрел… не любил. Выстраивали на полотне бледных и дрожащих людей…
   Потом мертвых сбрасывали с дороги. Поезд мчался дальше ……………………
   ………………………………………………
   Какая-то женщина вдруг тихо и быстро наклонилась к нему, в его кабинете. Вот, вижу, гладит его по серебристой голове. Глаза тревожно глядят на бумажку: Приговор.
   – Каково! А! Ну еще посмотрим!.. Меррзавцы!
   Хохочет и крутит усы. Но она не смотрит, целует его в гладкую блестящую плешь и точно о чем-то просит. Он задумывается. И ласкает ее руку.
   – Мне сегодня ночью, милочка, пришла мысль, знаешь? Похоронить меня без почестей… Все мы под Богом. Ну это только так… пустяки все… Некогда!.. И опять смеется …………………………
   ………………………
   Генерал крякнул и потеребил усы.
   – Так вот! Вы не думайте, что я только генерал из-за своих там личных что ли, интересов… Мы ведь все-таки военные…
   Он опять искоса робко поглядел на девушку и видимо путался в словах… Его генеральская мысль двигалась туго. Он волновался и, не находя слов, остановился опять на девушке своим тихим, полубезумным взглядом…
   Но девушка давно следила за ним.
   – Да… Да… что же? – прошептала она с возрастающим ужасом.
   – Я… Я… – бормотал он с усилием.
   – Мне ничего не нужно! – сорвалось наконец у него после страшного напряжения – и на виске, где была рана, выступила кровь.
   – Как! что?! и вы тоже?! – вдруг вскрикнула девушка со страшным истерическим смятением и зарыдала опять, как прежде.
   Мы бросились к ней.
   Генерал дрожал, как в лихорадке, сам бледный, несчастный, с орденом на шее, окровавленный и жалкий…
   Два страшных, два пустых призрака было передо мной.
   Мне казалось, что я схожу с ума.

   IV

   Безумная мысль мелькнула в нем. Он начал писать и остановился. Ему вдруг показалось, что все равно, что он напишет в эту минуту. Написать ли ему, что он молод, что он – еще жив, что он еще хочет жизни, счастья, радости и что так ужасно умирать в такие годы!.. или…
   Он прочел, что было написано:
   «Какое сияние в моей душе, какая вера, если бы вы знали, товарищи, какое счастье умирать за правое дело!..».
   Он судорожно скомкал бумагу и бросил ее на пол. Все показалось ложью. Было какое-то приподнятое, высокое состояние души, но оно куда-то провалилось, обрывалось, и под ним была бездна. Он заволновался, заерзал.
   – Нет! этого не хочу! Этого не должно быть! – крикнул он в себе и вспомнил свой секрет.
   Секрет состоял в том, чтобы искусственно вызывать в своем сознании такие образы и такие мысли, которые бы поддерживали в нем то бодрое и гордое настроение, с которым он шел. Вся жизнь его последних дней свелась к этому, к этой сознательной, внутренней борьбе за то, чтобы не упасть духом.
   Но кто-то запротестовал в нем. Вдруг это показалось ложью. Начался внутренний спор.
   – Нет, почему ложь! – возражал он себе. – Ничего искусственного в этом нет. В этом и есть сила духа, воля! Все считают его сильным и убежденным. Неужели же он изменил себе теперь? Все товарищи, партия, ждут от него, следят за ним, за каждым его жестом. Неужели он не будет верен себе до конца! Ему уже поздно что-нибудь менять. Каким он был, таким и будет. Он так решил – и стал спокойнее. Он встал и прошелся по камере. Ноги крепко и твердо ступали на пол, и это точно придавало ему силы и крепости. Было приятно.
   Да! он верил, верил в себя! Как ясно он это чувствует сейчас. Он умрет не бесполезно.
   Дух подымался.
   Он представил себе, как его поведут на казнь.
   Вот войдут.
   Он скажет им тихо и спокойно: «Я готов! – и улыбнется. А в последнюю минуту крикнет: – Да здравствует борьба!..» – Да! непременно крикнет. И крик его вырвется наружу! Он понесется… Все так встрепенутся. Зажгутся сердца… Это будет новый взрыв энтузиазма. Все будут говорить о нем…
   Но он удержал себя.
   – Мечтать нехорошо, – подумал он. Это только трата энергии. Нужно просто и трезво смотреть на жизнь.
   Сознание и сильная воля не покидали его.
   Он вполне владел собой. Но что-то стало опять неприятно. Точно склизкая и холодная, как жаба, мысль вошла в него и усмехнулась. Он заволновался.
   Эта была та самая мысль, которая уж столько раз входила в него и каждый раз останавливала его, как только он брался за бумагу, чтобы написать последнее письмо.
   Что написать? Почему это нужно? Почему нужно, чтобы все говорили, волновались, кричали обо мне?
   Вдруг пришло на ум: «Может быть, это вовсе и не нужно? Кто сказал, что это нужно?».
   И мысль механически отвечала: «Это нужно для дела».
   Что главное. Дело прежде всего.
   – Да!.. дело, – вспомнил он – и опять на миг воодушевился. Стать для всех примером. Всех вдохновить, поднять во всех бодрость, энергию, силу! Дело так ясно!
   Вся цепь знакомых, так часто повторявшихся мыслей и образов пронеслась в его голове.
   Но он пропустил это мимо. Мысль искала и этого. Но об этом же писать теперь в письмах! Хотелось чего-то другого, личного, более простого. Написать, почему он жертва. Да! это объяснить друзьям. Это важно! Написать, что он теперь думает, переживает. Ведь – все-таки это его последние минуты! Мать! как не вспомнить о ней…
   – Бедная мама! милые, дорогие мои!..
   Может быть, написать просто о любви к ним!
   Они и не знают, может быть, как я любил их!
   Под сухой внешностью, под суровостью… во мне всегда все-таки чувство… О нем написать…
   – Милые, дорогие мои, друзья мои, мама, когда получите это письмо – вашего Вани уже не будет!..
   Так написать?
   Целое письмо вдруг встало в его голове, готовое, горячее, жаркое… Написать о любви, о всепрощении, о радости без конца.
   Но он остановился. Он еще владел собой и опомнился.
   Это показалось сантиментальным.
   – Так легко распустить себя!.. – подумал он. – Написать просто: Когда горит дом, то бьются стекла. Я одно такое стекло. Вот и все.
   Но и это не понравилось. Это было сухо. И стало гадко. Стало гадко то, что душа, точно раскрытая книга, была перед ним, из которой он мог выбрать любую страницу. Все были одинаково правдой и потому все казались ложью.
   – Нет, я запутался! – подумал он, – это иногда бывает. Нужно перестать думать о письме. А потом, забывшись, отдаться ему как-нибудь сразу и написать, что напишется. Так лучше.
   И он встал, отвернулся от письма. Он умел и это. Знал, как распустить свое сознание, чтобы отдаться вольно его течению, не насилуя его. Недавняя сцена мелькнула в голове. Вспомнился суд. Зеленые столы. Зал, как склеп. Тяжелая ненависть шевельнулась в нем тогда. Сколько злобы было в нем, когда он говорил свою речь на суде и председатель вдруг остановил его!
   Но он по-прежнему еще владел собою. Оглянулся кругом. Серая камера, пол. Стало гадко. И опять направил свое сознание на ту сцену, чтобы забыть это.
   – Да? как это было?… Хотелось припомнить все, опять пережить все, как тогда, чтобы зажечься тем же гневом.
   Как это было? Он стал припоминать. Да!
   Он говорил:
   – «История течет по своим неизбежным законам. Вы, господа судьи, представители старого режима». Да… так! Председатель резко остановил его. Но он продолжал: …исполняете только то, что вам диктует выпавшая на вашу долю историческая роль. Можно стать выше личных точек зрения… Есть вечные законы…» – Председатель опять сухо и резко его оборвал и все судьи переглянулись, одобрительно кивнули головами председателю и опять откинулись назад в свои высокие спинки кресел. Вдали мерцала тускло рама портрета. Звякали шпоры жандармов.
   Он помнит…
   И то, что не было еще во власти его сознания, какое-то гнетущее животное отвращение к тому, что будет, – вдруг подкралось незаметно и схватило его.
   Стало страшно. Он содрогнулся.
   Опять представилось, как войдут…
   Холодный, бесстрастный палач затягивает петлю на живом человеке… так медленно верно, как пружина. И к чему вся эта процедура судебных следствий, волокиты какого-то якобы беспристрастия?!
   Уж лучше бы просто! прямо!
   И злоба, уж не ненависть, а глухая темная злоба вскипела в нем.
   – Казнить?! За что?!
   Хотелось что-то найти в них, что-то выискать в них самое обидное для них, злое.
   – И есть ли у них при этом хоть какая-нибудь искра, хоть какое-нибудь убеждение?! – допытывалась его мысль, хотя бы убеждение в их правоте?!
   Представился тюремный двор, солдаты, прокуроры, чиновники ……………….
   …………………………………
   Одна ненависть в нем! Одна непримиримая страшная ненависть в нем! и больше ничего! Вот правда!
   – «И в нашей деятельности была юность розовая, мечтательная, но она прошла, и не мы тому виной!» – мелькала фраза. Но он взглянул на бумагу и дал себе отдышаться. И опять склизкая и холодная мысль вошла в него и усмехнулась. Еще хотелось проверить себя.
   Но не было крыльев и все упало.
   Он в ужасе остановился.
   – Нет! Как? что же это? Что же, наконец, правда во мне? – растерялся он. – Или ужели я все потерял? Во что же я верю?
   Он бросился на койку.
   – Я устал просто думать, – решил он, – нужно лечь, забыть все, уснуть.
   Когда лежал, сознание легче и спокойнее текло широкой и ровной рекой.
   И тысячи сцен вставали теперь в голове, неслись, вырастали в целую панораму…
   Вот детство… Мать… Но ему неприятно. Он жмется, убегает… Откуда это?… Зачем он вспомнил это теперь? Никита бежит к нему такой веселый и красный. Да. Это утес над Доном! Как же, он помнит: он лежит на траве, вот рвет цветы, как хорошо пахнет рожью кругом!..
   Но мысль не дремлет. Она роется в нем, она копается, ищет чего-то опять беспокойна…
   – С чего он стал собственно революционером? – встает теперь новый вопрос, – ведь он мог им и не быть. Да. Он мог им и не быть, и в последнюю минуту разве не он сам решил все. Не он выбрал смерть?!
   Он содрогнулся.
   – Впечатления детства… Нравственное чувство… – мелькает фраза защитника.
   Но он встает, он протестует тогда против своего защитника на суде. Это было так возмутительно…
   – Нет! Я не бессознательный мальчишка, я умею разбираться в своих чувствах! – говорит он. – Научное и строго проверенное убеждение руководило мною, господа судьи, в тех поступках, в которых я обвиняюсь. Не увлечение и не чувство…
   И опять все проваливается, опять все несется…
   В чем эти теории? почему они? откуда они?
   Еще в гимназии он помнит, с каким наслаждением они читали.
   Вот сцена – сходка в Университете.
   Он почти ощущает ее запах… Запах дымов и пропахнувшихся потом и дымом сюртуков.
   Но не это… Другая сходка… последняя сходка…
   Так горячо вокруг… Девушка смотрит на него из угла большими и сильными глазами… А в голове такая ясная, такая ослепительная мысль… Какая это мысль? Он не может теперь ее вспомнить… Он ворочается…
   Но тогда говорил… Все доводы оппозиции разбиты. Он логичен до конца. Никогда еще не был так убедителен, как в тот вечер. Почему же он не может теперь вспомнить то, что говорил тогда… Что он говорил?
   И опять ворочается.
   Но девушка по-прежнему смотрит на него из угла.
   Она – чужая. Он даже не знает ее по имени. Но какая-то невидимая связь устанавливается между ними, и они выходят вместе на улицу.
   – Вы решили? – вдруг спрашивает она его прямо на углу и молчит, сжав губы.
   Он смеется, отшучивается. Но тогда, может быть, все и решилось.
   И опять вздрагивает. Вдруг замирает.
   – Ведь если им написать, – мелькает в голове, – то и она прочтет. Да! Как не приходило ему в голову?
   Каждое его слово, каждый его жест связан с ними.
   Так что ж? Но она такая маленькая, хрупкая…
   Вот опять перед ним, как тогда.
   Тогда хотелось поцеловать ее, сказать, чтобы шла спать…
   Нет, не надо, не надо, чтобы и она.
   Написать бы просто, что-нибудь другое, что-нибудь важное, тихое… ей… им…
   Но он точно скован.
   Что же это?
   – А товарищи? А все? все?.. – ловит он.
   Теперь вот кто-нибудь идет там по улице мимо окон, магазинов. Он ясно видит его лицо, видит его освещенный профиль. Барашковый воротник. Тот думает о нем.
   – Зачем нужно, чтобы они думали о нем? Он хочет этого. И он, казнимый, он теперь перед ними, как страшный призрак. Он толкает их куда-то. Куда? Да туда же. На борьбу, на смерть может быть, да! на смерть!
   Но неужели всем так?
   Может быть, они просто хотят жить… Какое право имеет он толкать их на это? Ведь, может быть, это все ложь – это все неправда, что он думает? Ведь это же ужас, ужас, что происходит. А ведь и он хочет жить, просто жить. Вот сидеть теперь с ними за чаем, как они, быть – всеми, как все.
   Он вскочил.
   Он долго сидел на койке, сжав виски.
   Мысли теперь просто текли в беспорядке мутным потоком. В камере был тяжелый запах гнилой капусты, как всегда в тюрьмах. Было гнусно, противно. Но он знал, как владеть собой, знал секрет. В голове еще мелькало: – Все один бессмысленный круговорот… Мы все как песчинки в нем… Все автомат… Никто ничего не знает… Никто ни в чем не виноват…
   – Может быть, все выдать, во всем сознаться, чтобы другие не…
   Но в коридоре раздались шаги. Он спохватился.
   – Нет поздно!.. – вдруг решил он твердо и холодно. – Я не в своей власти! Все глупости…
   И усмехнулся.
   Он подошел к столу и твердой, энергичной рукой написал.
   «История требует жертв. Я умираю, как жил». Потом подумал и прибавил:
   «Матери. Люблю без конца… Всех люблю!»
   Отвернулся и бросил перо с отвращением.
* * *
   За ним пришли.
   Когда вели, был бледен, но рот смеялся.
   Начальник тюрьмы волновался и старался не глядеть на осужденного.
   Ему хотелось что-то простое, человеческое, вежливое сделать ему… Но тот усмехнулся.
   – Вы чего? – вдруг спросил он его грубо.
   Шел как автомат!..
   – Да здравствует борьба! – успел он еще крикнуть в последнюю минуту. И с ужасом мелькнуло в душе: – Все равно…
   Но было поздно… Палач толкнул табуретку…
* * *
   «Я умираю, как жил!» – прочла это девушка.
   «Я умираю, как жил!» – прочли это тысячи глаз. И все встрепенулись. Все стали наперерыв рассказывать друг другу о нем, каким он был, как жил, как умер. Фантазировали. Грезили. Картина разрасталась, вырастала в страшную, потрясающую.
   Девушка не спала всю ночь.
   «Его вешали ужасно, раз оборвался!» – прочла она еще где-то. «Его поднимали вторично!»
   Просыпался ужас!
   О, такая боль в груди!
   – Есть же такие сильные, смелые!.. – твердила она днем и ночью, – И такие умирают! Такие гибнут!
   – Боже мой, что же это, наконец?! Где же правда?!
   Она стенала, металась по городу.
   А утром, когда увидела отца, такого скучного, вялого, в халате, слышала хлопанье дверей, кухню, – стало противно до тошноты!
   Нет! она не могла так жить!
   Она бежала.
   – Жалкие, пошлые людишки! – лепетала она.
   Хотелось смерти сильной, красивой, страшной, сгореть, а не тлеть!
   Ее тоже казнили.
   Начиналась новая цепь страданий и ужаса!
Чтение онлайн



1 2 [3] 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация