А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Гость" (страница 1)

   Глеб Иванович Успенский
   Гость

   Дело происходит в одной из отдаленных и глухих частей Москвы; на дворе стоят крутые морозы. Воскресенье. Чиновник Знаменский, воротившись с рынка, куда ходил посмотреть, не попадется ли леску, расхаживает по зале, заложив руки под фалды сюртука, и дожевывает кусок булки, закусывая им только что выпитую рюмку полыновки.
   По временам он подходит к окну и смотрит на улицу, по которой спешат на базар возы с сеном, дровами, курами, биткам набитыми в плетушки. Возы эти часто раскатываются и стукают о тротуарные столбы.
   – Легша! Легша! – орут передовые мужики, махая издали кнутьями.
   Иногда какой-нибудь воз березовых дров подзадоривает чиновника, и он принимается что есть мочи стучать в стекло и кричит на все комнаты с целью остановить мужика. Но мужик видит только, как барин делает какие-то гримасы, и идет дальше, подпирая воз плечом.
   – А возик ничего! – говорит чиновник и продолжает путешествовать, поправляя на пути коленом стул, придвигая к стене стол и не забывая при этом чуть-чуть тянуть какую-то духовную песнь.
   Но вдруг, заметив на стене отодранный клок шпалер, он мгновенно прерывает пение и сердито произносит:
   – Кто это? Все Гришка! Погоди! Я когда-нибудь на досуге соберусь – всех передеру вповалку. Семь пятниц в одну соберу!
   Ребятишки, шумящие в другой комнате, на минуту замолкают, слыша эту угрозу.
   – Филипп Ионыч спрашивают, – докладывает горничная, неся из передней утюг на палке, которая дымится от раскаленной ручки.
   В комнату входит господин, очень похожий на мелкопоместного дворянина. На нем все слегка засалено и поношено: панталоны, вздувшиеся на коленях, очень коротки; по атласному жилету с стеклянными пуговицами, отстегнутому у шеи, пролегает дутая бисерная цепочка синего цвета, а из кармана, сквозь протертый атлас, белеет серебряная луковица.
   Поздоровавшись, хозяин просит гостя присесть и сам помещается на стуле с одного конца ломберного стола, стоящего в простенке под зеркалом, на котором видны следы детских ручонок, измазанных помадой, чернилами.
   – Просьбица-с, – произносит гость, садясь напротив хозяина и задвигая ноги под стул.
   – Что такое?
   – Такое дело.
   При этом гость закрывает полой сюртука живот и, охватив рукой шею, пялит голову кверху, желая подобным маневром придать своей физиономии самый благопристойный и деликатный вид.
   – Приехал тут из Соловы один мужичок, – продолжает он.
   Гость кладет на стол плисовый картуз, в котором виднеется фунт чаю, завязанный в красную бумагу, и продолжает:
   – Приехал мужичок-с по одному делу; так просил меня, говорит: «Филипп Ионыч, пособите, Христа ради». Я говорю: «Хорошо, схожу к Федор Митричу: как они». Вот теперь иду с рынка и думаю: сём заверну? и зашел.
   – Насчет лесу, небось, на рынке-то были?
   – Насчет лесу-с. Стропилы у меня подгнили, так дубков два-три надо было посмотреть.
   – Гм!
   – Ну-с, изволите видеть, просит этот мужичок… то есть, чтоб его посекли. Выходит, вырубил он казенного лесу – самый пустяк: одну никак слегу. А ему это и сочли за самовольную порубку, да и присудили рыть канавы два месяца. Извольте судить: семья у него большая, мал мала меньше; работник он теперича один на такую орду. Стало быть, ежели оторвать его оттуда, ведь вся семья должна с голоду помереть. Плачет это малый, говорит: «Пущай, говорит, лучше меня высекут; тут по крайности отстегали, и шабаш. Я, говорит, за сотней не постою, только чтоб разом всыпали». Так вот я, собственно, насчет этого.
   – Да, пожалуй, – неохотно начал хозяин: – высечь, оно можно. Отчего не высечь? Да вдруг, говорю, мы высечем его, а канавы сами по себе пойдут попрежнему: не в зачет то есть? Ведь может случиться?
   – Конечно… Дело божие!
   – Ну, вот видите.
   – Мужичок-то больно просит?
   – Да я что ж, пожалуй; напишу старшине записку. У вас в Солове-то Шкалик?
   – Шкалик-с.
   – Ну, пожалуй, напишу.
   – Явите, Федор Митрич, божескую милость, потому, я вам докладываю, и без того измучился с семьей мужичонка.
   Настает молчание. Из другой комнаты робко пробирается по стульям хозяйский сынок лет десяти, не сводя глаз с гостя и держа во рту палец.
   – Ну, как супруга? детки? – спрашивает хозяин.
   – Благодарение богу.
   – Вас, никак, поздравить надо с прибавлением?
   – Да-с, в августе еще опросталась.
   – Мальчик?
   – Девочка-с. В те поры такой случай: довелось мне купить у одного барина – доктор тут один проезжал – меренка; цена самая незначительная: восемь рублей дал с хомутом и две пары вожжей. Только как эта лошадь, по нищете хозяина, питалась весьма редко, то и имела из себя вид самый ужасающий. Купил это я ее, веду домой, вижу – бежит навстречу Фекла, кухарка. Говорит: «Барыня дюже трудна». Я так думаю: надо лошадь попридержать за воротами, по той причине, как ежели поведу ее по двору, неравно увидит супруга, испугается: господь знает, что может приключиться, ибо, говорю вам, лошадь – страсть какое безобразие! Баба теперича ежели в таком положении да перепугается, ведь этак и дитя может уродом сделаться.
   – А может!
   – Может-с. Так, думаю, лучше не вести ее на двор, и не повел.
   Небольшое молчание.
   – А много ль у вас деток-то? – спрашивает хозяин.
   – Да что… деток-с… довольно! Перво-наперво, доложу вам, оно в охотку идет…
   – В охотку?
   – Так это даже удовольствие составляет, ну, а после-то дюже скучно делается. Иной раз это разорутся: у того живот, у того зубы, – не приведи бог! Думаешь себе: господи! хоть бы прибрал кого!
   – Ох, правда!
   – Да ей-богу-с!
   Гость вынимает красный платок и отирает пот на лбу.
   – А иной раз и то в сумнение взойдет – думаешь: поишь, кормишь их, одеваешь, а какая за это может от них благодарность произойти? Чего доброго, за такие родительские благодеяния в шею накладут, недорого возьмут.
   – Да, так!
   – То-то вот-с. Опять же и учить тоже нужно: не оставишь же без просвещения.
   – Как же без этого? Нельзя!
   – А хлопот-то что с учителями, – сами изволите, чай, знать?
   – О да, боже мой! Мука мученская!
   – Вот, к примеру, недавно со мной что произошло, какого я, то есь, горя отведал. Есть у меня тут племянничек из семинаристов. Моя сестрица за дьяконом замужем, так вот ихний сын; зовут Петей, Петром то есь. Прошлую весну перевели его в реторику. Ну, ничего. Осенью, этак-то, привез его отец из деревни и поставил на фатеру в Роговой улице. Это, ежели изволите знать, за Знамением: как от церкви-то повернете налево, тут и есть Рогова улица. Поставил на квартире у одной мещанки, – Тимофеевной звать. Ну, снабдил его. Уезжает отец-то домой, просит меня, говорит: «Братец, наблюдайте за сыном, стерегите». Я говорю: «Отчего же, пожалуй». Уехал. Тут понадобился Мишутке учитель. Думаю: возьму-ка я Петю; лучше своему деньги платить, чем чужому. Пущай, думаю, родному достанутся. Деньги хоть и небольшие, – мы больше двух рублей не даем, – ну да все, говорю, могут быть подспорьем: подметки подкинуть, заплату там какую присадить…
   – Да мало ли…
   – Да-с! То, другое понадобилось, ан и есть. Подумал, говорю жене: «Пашь, а Пашь! говорю, вот как я думаю». Она говорит: «Ну что ж!» Ничего так ничего. Послал за ним, объявил ему – рад-радехонек. Хорошо. Ходит неделю, ходит другую. Начинаю я замечать, что малый отвиливает: денек пропустит, два; после говорит: голова болела, али бы живот там. Я молчу. А тут вдруг перестал ходить. Думаю: с чего такое? Не ходит месяц, два. Я и забыл об нем думать, как – такой случай. Лег раз я после обеда отдохнуть. Еще, помню, у меня в желудке что-то бурчало; говорю жене: «Не от грибов ли?» – «Нет, говорит, от каких грибов?» Ну-с, лежу, только слышу, кто-то в спальню прет из прихожей прямо к кровати. Вижу, баба. «Кого тебе?» Она прямо бултых в ноги. «Батюшка, говорит, племянничек-то ваш, что у меня на фатере стоит…» Да и расскажи мне. Внизу-то, под семинаристами, то есь где племянничек мой живет, помещался хозяин, мещанин с дочкой. Дочка-то, к примеру…
   – Коля, поди отсюда, – относится хозяин к сыну, который уже стоит около стола, уставившись на гостя.
   – Пущай выйдут-с, – добавляет гость.
   – Иди же. При детях-то, знаете, не тово… как-то…
   – Справедливо-с. Так, говорю, дочка была, то есь одно слово… Вот она к себе Петьку-то и примани. Дескать, то, се… милашка… розанчик… Ну, и все такое. Малый растаял, зачал туда ходить к ней, зачал ходить, до того дошел, что почесть и днюет и ночует там. Заложился для нее весь. Оставалось у него муки третной пуда с три да тюфяк. Он, что же? Возьми, из тюфяка вытряси мочало, да и набей его мукой. Опосля того взвалил на плечи, да к купцу Кочеглыжину на Пятницкую улицу и снес, а там продал никак за рубль. «Как узнала я, – мне хозяйка-то говорит: – что такое дело вышло, так залилась горючими! Думаю: господи! Такая крупчатка! Ах, мука! Рыдаю, говорит, не могу удержаться. Легла спать – плачу! Слышу, к заутрене ударили, встала, пошла: все рыдаю. Аттеда иду – тоже. Слышу, на паперти говорит кто-то: «Ах, батюшки мои! Верно, у нее кто помер». Как перед богом, сама говорила. После того не утерпела баба, прибежала ко мне, рассказала про все. Думаю: вот комиссия! Нечего делать, слез с кровати, оделся, иду к нему на квартиру. Хозяйку послал вызвать его каким-либо манером; сам стою за воротами. Жду. Выходит в сертучишке каком-то, без картуза… Увидал я его, говорю: «А, здорово, говорю, Петя!» Да, к примеру, за шиворот его и сцапал. «Что, говорю, не зайдешь никогда?» Малый это егозит, ежится, дескать: ослободите, выпустите шиворот-то. А я будто не замечаю, загребаю это в руку-то еще, говорю: «А я, мол, жду, авось, думаю, Петя зайдет когда-нибудь. Хоть пирожка когда поест». Сжал я малому шею, то есь вот не провернет языком: надулся весь, хочет вырваться. Не-э-эт, думаю, не туды попер! и продолжаю: «Ныне, говорю, обедни отходят в одиннадцатом часу, так прямо бы к пирогу». Да, извините, по сусалам-то его, по сусалам. Завыл малый. «А что, говорю, не зайдешь. Да ты, говорю, не ори: неравно подумают – грабят кого, а нешто я тебя граблю? Я тебя добру учу». Ну, признаться, произошла у нас битва немалая!.. Потолковали мы с ним тут в этаком же роде, воротился я домой, думаю: укротил. Ан через неделю хозяйка доносит опять: – так и так, малый опять расклеился и дает этой девке расписки: «мол, нарушив семейное, к примеру, спокойствие… сего числа обязуюсь в замужество взять» и прочее. Окромя того, зачал шмыгать по трактирам. Я подумал этак-то, взял да и написал в село зятю. Дескать, приезжай, по той причине, как сын твой сущей свиньей стал. А сам пустился отыскивать оголтелого-то в трактирах. Приезжаю в «Везувий», вижу: малый на биллиарде жарит; увидал меня – прямо с кием в окно. Я за ним – он в другой трактир. Я опять – он домой. Я за ним, загнал домой, подступаю. «Так ты так-то, говорю, своего отца бережешь? а? так-то, говорю, к сану готовишься?» А он мне: «Да вы чего?» говорит. «Как чего?» – «А так; я вас вытурю отседа по шеям! (Изволите видеть, просвещение-то!) По шеям-с, говорит, вытурю, потому вы в неузаконенный час пожаловали». А было первого половина, ночью. «В какой неузаконенный?» – «А в такой!» И почал мне грубить. Опасаясь его, – человек пьяный, буйный, – господь его знает: он тут те на месте уложит… опасаясь, говорю, его, удалился я домой… Через месяц прибыл родитель. Только что было пришли мы с супругой из рядов, – нужно было пол-аршина серпянки прикупить, – только пришли из рядов, говорю, в шестом часу дело было, ан через полчаса и пожаловал дьякон. Поросенка мне в гостинец привез. Только я после посмеялся же над ним; поросенок, доложу вам, самый изможженный: худоба это, хворость во всем теле; зубы ощерил, на боках синяки. Ну, думаю, угостил, спасибо! Однако я виду не подал: родственник! Не подал, говорю, виду. Идем мы к Петрушке на квартиру. Приходим. Дьякон и говорит: «Братец, неужто это все правда, что вы мне писали?» Я говорю: «А вот увидишь». Дьякон это поднял кверху руки, закрыл глаза, говорит: «Боже, очисти мя!» Я говорю: «Пойдем». Приходим к хозяину; племянника не было; мадам эта сидит, шьет что-то… Я этак кашлянул, думаю: «Надо за родню заступиться!» Подхожу к девице, говорю таково вежливо, говорю: «Что это вы, сударыня, изволите шить?» – «Салоп-с», говорит. «Салоп-с? Стало быть, приданое, выходит?» – «Нет-с, говорит, это одной советнице». – «Советнице-с! Так! А себе-то, говорю, еще не принимались шить? Али уж сшили всё?» – «Какое себе?» – «Что же, говорю, вы нас на свадьбу не приглашаете?.. Мы ведь тоже, говорю, родственники, какие ни на есть. Хоть завалящая, да родня. Вот они, говорю (на дьякона-то указываю, а он стоит в углу у двери, мнет шапку в руках), вот они, говорю, так отцом жениху доводятся». – «Какие, говорит, женихи?» Ну, тут уж я не мог преодолеть себя! «Ах ты, говорю, такая! Ах ты сякая! Да я тебя в острог!» Довольно я тут на нее побрехал. А девка тогда себе: «Да ты чего же, говорит, тут орешь-то? Да ты что такое? По какому указу? Откуда-а? Да я сама в суд-то дорогу найду! Да у меня, говорит, все по документам. Али мы дураки?» Орет! Зятек мой перепугался, дергает меня за рукав, говорит: «Братец! Ради господа! Что за гам такой! Да не кричите вы! Боже мой!» Я говорю: «Как? Не кричать? Ну, не буду». Сел в угол, сижу, не пикну, потому обидно мне! – хотел за своих за родных заступиться, а тут они сами в омут головой прут. Взял и молчу. Тем временем вылезает из спальни ее родитель; прямо со сна. «Вы, говорит, что тут разгорланились, господа честные? А вы, ваше привелебие (это дьякону-то), по каким причинам пожаловали? а? Я, говорит, ведь не посмотрю, что вы такое лицо: у меня прямо в часть!» Дьякон стоит ни жив ни мертв. Смотрит на меня. Дескать: помоги! Э, думаю, нет-с! «Как знаешь, говорю, как знаешь! Я молчу…» Сижу ровно пень. Началась у них тут возня! Отец-то документы кладет на стол, говорит: «Вот-с какое дело!..» Дочка кричит: «Я теперича сама-друга». Зять мой молит, просит их, – не берет. Жаль мне стало его, встаю. «Ну, говорю, нечего делать…» И повел все это дело по форме, по пунктам. Дескать, это как? А это? А вот это-с? А в Сибирь не желаете? Как пошел, как пошел! Мещанин мой присел. Эта-то тоже язык свесила, – молчок! Бились этак-то мы часа четыре, насилу помирились на сотне. Сто целковых – легко сказать!
   – Бедному человеку! А-а-а?..
   – Да-с! Ну, за это я Петьку тоже осчастливил, даже захворал.
   – Ну, а девица-то?
   – А девица-то вышла вскорости за мастерового. Сказывают, этакий дылда длинный да сухопарый: урод уродом. Но девка ничего; говорит: сойдет! «Хоть лучинка, да мужчинка!»
   – Ишь ты ведь…
   – Так-то-с. А тем временем ребятишки болтаются, время уходит…
   Гость слегка приподнимается на стуле, поправляет полы и садится снова.
   – Вот так и мучаешься все!
   В комнату входит хозяйка, приземистая женщина в чепчике, закалывая булавкой платок на груди. Она здоровается с гостем и садится в противоположном углу комнаты. В ту же минуту к ней бросается один из множества младенцев, – издали протягивая руки, чтобы ухватиться за платье.
   – Вот я сидела в той комнате, – начинает хозяйка, трогаясь на стуле, – так слышала: вы что-то про учителей толковали.
   – Д-да-с? – вопросительно произносит гость.
   – Вот у нас тоже. Что я вам объясню. Занадобился Гаврюше учитель. Попросили добрых людей – нет ли, мол? Прислали. Покойник Митрий Митрич рекомендовал. Пришел это учитель. «Как, говорим, цена?» – «Да, говорит, четыре целковых» (окромя пищи и фатеры, потому мы учителей у себя помещаем). «Как, говорю, четыре целковых? а? (Хозяйка поднимается со стула и во все продолжение своего рассказа шаг за шагом приближается к гостю.) Как четыре? Да где это такие цены виданы? В коем царстве? говорю: неужто харчи-то ни во что не ставите? Ведь вам, говорю, не подашь гороху? Ведь вам подай щей с мясом, да жаркое, да пятое, да десятое».
   – Ноне все так-то не рассчитывают ничего. Что, мол, такое! А поди-ка, отведай, – перерывает гость, посмотрев на хозяина.
   – Д-да! – продолжает поглощенная рассказом хозяйка, отгоняя рукой сынишку, который жмется около нее. – «А теперича, говорю, подите-ка, приступитесь к говядине-то. Об огузках мы не говорим – это не наша пища, не по карману; а вот хоть ребрушко или грудинка. Ведь она, говорю, пять копеек фунт! Нынче пять, завтра пять, ан и расход».
   – А то как же? Оно по мелочи-то и не видать… – «Окромя того, говорю, чай, сахар…»
   – Барыня! а барыня! – раздается из передней: – ставить, что ль, пироги-то?
   – Постой… «Окромя того, говорю, чай, сахар. Опять и то – прачка… возьмите, говорю, в расчет…»
   – Ей-богу, правда, – продолжает плачевно голос из передней: – печка простынет.
   – Отстань! Говорю: «Прачка, – ведь она с вас по пятаку за рубаху сдерет. Это, говорю, тоже расход. Как вам, говорю, не грех цену-то такую заломить? Да еще, говорю, середы и пятницы мы по христианству держим, едим рыбное».
   – Барыня! – жалобно произносит кухарка.
   – «Рыбное. А подите-ка с рублем, говорю, на базар».
   – Что ж мне с пирогами-то делать?
   – Да поди к ней, – говорит хозяин.
   – Сейчас. Говорю: «Ну-ка, с рублем-то подите на рынок да поторгуйте на семерых рыбки»… Сейчас иду, постой!.. «Так вам и дадут по три пискарика на душу. Так-то…» Ну, что там? – заключает хозяйка, направляясь к двери и ведя за руку сына; но сделав два шага, она останавливается и продолжает, обернувшись к гостю боком: – Так я его тогда урезала – страсть! Я говорю: «Этак, говорю, можно на шею сесть бедным людям! Это, говорю, без всякой без совести, простите меня».
   – Барыня!
   – «Это, говорю, подло, бесчестно, говорю, – четыре целковых».
   – Да ну, иди, что ль, к ней, – перебивает муж.
   – Пойду; чего тебе?
   – Иди; слышь, зовет.
   – Ну и пойду.
   Супруга замолкает и пристально смотрит на мужа.
   – Так вот какое горе, – относится она к гостю. – Пойдем, Миша.
   – Да, трудно жить на свете! – замечает гость.
   – Трудно!
   Немного погодя гость собирается в путь.
   – Не хотите ли водочки? – спрашивает хозяин.
   – Нет-с, благодарю покорно: не употребляю.
   – Давно ли?
   – Да вот уж в ту пятницу два месяца будет. Видел я сон один. Весьма зловещий. Проснулся и дал зарок водки не пить. С тех пор вот, слава богу, господь крепит. Иной раз идешь мимо шкапа-то, так те и подмывает, так и подмывает.
   – Хе-хе-хе-хе…
   – Но креплюсь!
   Прощаясь в передней, гость накидывает на одно плечо шинель и, нагнувшись к самому уху хозяина, произносит шопотом:
   – Не взыщите. Там на окошечке оставил.
   При этом он указывает большим пальцем через плечо.
   – О, да напрасно вы… – вяло говорит хозяин.
   – Помилуйте-с, как можно!
   – Право, напрасно.
   – Ничего-с.
   И гость натягивает шинель на другое плечо.
   – А не слыхали вы, – говорит он громко, нагибаясь за калошами: – будто Чаев купец помер?
   – Нет, не слыхал.
   – Будто, говорят, в бане запарился?
   – Ничего не слыхал.
   – Мне Прохор Егорыч сказывал.
   – Нет, не знаю; не слыхал.
   – Ну-с, до приятного свидания! Насчет мужичка-то не забудьте.
   – Нет, нет. Вы ему велите толкнуться сюда ко мне в обед завтра.
   – Очень хорошо-с.
   Гость уходит. Хозяин запирает за ним дверь на крючок и направляется в залу за чаем; стоя у окна, он видит, как гость идет по двору и на ходу надевает шинель в рукава. В столовой жена чиновника читает какую-то духовную книгу.
   – На, вот, – произносит супруг, кладя перед нею чай. Та повертывает фунт в руках, подносит к носу, нюхает и произносит:
   – Э, да это в целковый.
   – О?
   – В целковый.
   – Ну что ж! Дело-то пустое. Не пора ли нам обедать?
   Начинают накрывать на стол.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация