А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Семейные несчастия" (страница 1)

   Глеб Иванович Успенский
   Семейные несчастия

   1

   Итак, – «сорванец» появился, и с каждым днем все больше и больше стала возрастать непомерная разница во взглядах на жизнь родителей и детей, а скоро не было уж такого отца и такой матери, которые не были бы огорчены до глубины души поступками своих детей. Даже на воскресном пироге, на именинах и вообще во всех тех обывательских сходбищах, где рюмка развязывает языки и идет по обыкновению бессмысленная болтовня, и там «дети», непочтительные, дерзкие, безбожники, были первейшею темою собеседования. Горе было так велико, что даже и водка не развеселяла и пилась со вздохами, так же как со вздохом шли жалобы и на детей.
   – Где же ваш сынок тепериче, Марфа Ивановна? – ехидно спросил один из гостей, уже «оскорбленных» своими детьми.
   – Спит еще, не вставал! – отвечает Марфа Ивановна, смотря в землю.
   – Это до одиннадцатого-то часу?.. – возвышая голос и обводя гостей выразительным взглядом, произносит первый.
   – Нынче все так! – прибавляет с иронией второй.
   – А по-моему, – вскрикивает третий, – взять бы хорошую палку, да!..
   И при этом делается рукою взмах, соответствующий назначению палки.

   2

   От обид такого рода в особенности пострадало в нашей глухой стороне семейство Уполовниковых. Сам господин Уполовников обижен до такой степени, что даже и упоминать не хочет о сих мерзостях и только отмахивается рукою, если ему предложат какой-нибудь вопрос по поводу его несчастий. Напротив, супруга его, Марфа Ильинична, очень желала бы сообщить какой-нибудь теплой душе все тайны своего сердца, но «держание уха востро» не подпускает близко к ней таковой души. Всякий норовит узнать сущность дела в двух словах и уйти; Марфа же Ильинична, напротив, желает объяснить дело в полном объеме.
   Целые дни сидит она под окошком, выжидая необходимую ей теплую душу, и, за неимением ее, поверяет свои обиды толстым чулочным спицам, которые, не привыкнув к такому доверию, поминутно спускают петли, путаются и вводят госпожу Уполовникову в немалое негодование.
   Но вот под окнами, на противоположном тротуаре, мелькнула фигура знакомого чиновника Кукушкина, и Уполовникова сразу решается не выпускать его из рук. Она высовывается в окно и вопиет своим старческим голосом:
   – Батюшка! Семен Семенович! Зайди на минуточку. Сделай твое такое одолжение!
   – Не могу-с!.. Не имею времени!
   – Да сделай же милость, хоть пирожка?
   – Времени не имею-с!.. Не имею времени! И притом… боюсь…
   – Что такое, господи! Кого ж бояться?..
   – Да вашего, этого… господина… студента-то… Ну их!
   – Да нету его! Давно нету! Уехал!..
   – Не-ету?.. – перебираясь через дорогу, удивленно вопрошает Кукушкин. – Из-за чего же собственно их нету?
   – Уехал, уехал!.. Да ты зайди хоть на минуточку-то…
   – Ай-ай-ай! – недоумевает чиновник. – Да будто бы нету их?
   Уполовникова подтверждает это, и чиновник, покачивая головой, направляется к воротам. Теплая душа входит в горницу, раскланивается, оглядывает углы и, убедившись, что в них не притаилось ничего ужасного, вроде «господина студента», принимается за закуску, во время которой теплая душа иногда поднимает голову, разевает набитый рот и обращается к Уполовниковой с вопросом: «Да будто бы же? Да неужели же они уж?..» Уполовникова удовлетворяет его вопросам, но не перерывает спокойного течения закуски, твердо зная, что теплой душе в самом деле нехудо бы подкрепиться, прежде нежели на нее она навалится с печалями. Наконец знакомый отирает ладонью рот и, всунув руки в рукава, спрашивает:
   – Следственно, матушка Марфа Ильинична, упоминаете вы в том смысле, что их как бы уже нету?
   – Уехал, отец мой, и даже не простился!
   Теплая душа изумленно смотрит на хозяйку, но тотчас же, вытянув кверху брови, произносит сжатыми негодованием губами:
   – Просвещены!..
   – Да уж должно быть, что от просвещения этого… от ихнего…
   – Да-да-с!.. От обширного ихнего ума! – Гость с сердцем плюет в землю и прибавляет: – Ффу ты, боже мой, до чего, можно сказать… Тьфу! Более ничего!
   Чиновница Уполовникова едва владеет собою: руки ее дрожат, петли спускаются и голова не совсем твердо сидит на плечах.
   – Так как же вы, Марфа Ильинична, изволили упомянуть-то? Из-за каких же собственно смыслов уехали они?
   – Изволишь видеть, как было… На Фоминой неделе, никак этак в середу али в четверг, уж не упомню хорошенько-то, собираемся мы с мужем, друг ты мой, к заутрени… Собрались этак-то, только выходим на крыльцо, – хвать-похвать – подлетает тройка, и сейчас сынок наш соскакивает и прямо говорит: «Я, говорит, папенька, к вам отдохнуть… Уж сделайте милость, говорит, позвольте…» Мы с отцом так обрадовались, так рады и, кажется, себя не помним, сейчас самовар, то, другое… «Нет, – кричит сынок-то, – ничего не нужно, сделайте милость, дайте мне где-нибудь прилечь… Ехал, изволите видеть, семьсот верст, – устал…» И ни слова не говоря, только что поздоровался, бросился прямо в горницу, в эту вот самую комнату (слушатель испуганным взглядом обводит стены и углы комнаты), вбежал и прямо так на диван и повалился… Спит. Поглядели мы на него – «ну что ж, думаем, с дороги человек устал, пускай в самом деле отдохнет…» Оставили его и пошли своим путем к заутрени. Отстояли честь честью службу, выходим на паперть, встречается Артамон Ильич с Авдотьей Карповной, Кузьма Митрич Чуйкин с женой и прочие наши знакомые. Встречаемся. «Здравствуйте. Что новенького?» – «Да вот, – говорим с мужем, – сынок приехал». – «Это Сережа-то?» – «Он, говорим, Сергей!» Любопытствуют знать, откуда? Отвечаем им: так и так, из Санктпетербурга, мол, прибыл, на почтовых. Кто же, спрашивают, он – то есть, по какой части?.. Отвечаем им, что главнее по просвещению пошел и в высокой науке состоит… Все очень этому обрадовались, и тем пуще всего любопытство их взяло, что из Санктпетербурга: «Не возможно ли, говорят, нам будет на него взглянуть?..» Тогда отец отвечает им: «Господи помилуй! Что ж это такое за диковина, что и взглянуть на него нельзя? Пожалуйте к нам чайку откушать, я вам его и покажу во всей форме». Пошли все к нам пить чай. Пьем мы чай, а отец идет к Сергею и говорит ему: «Дружок, говорит, многие друзья наши, заинтересовавшись тем, как ты из Санктпетербурга и идешь по просвещению, то очень желают видеть тебя… Пойдем к ним…»
   – Папенька, говорит, сделайте милость, увольте меня!
   – Но, дружок мой, – говорит отец, – ведь ждут и желают порасспросить у тебя кое-что о столичных новостях.
   – Ради бога, говорит, позвольте как-нибудь после… Что я с ними буду говорить, какие новости?.. Я никаких новостей не знаю…
   – Как же это ты не знаешь?
   – Ей-богу, не знаю ничего… Не могу!.. Не пойду!.. После.
   Завалился и захрапел. А отец так с носом и остался. Как это вам покажется? а?
   – Просвещены!
   – Рожу свою не мог на минуту в другую комнату высунуть! Очень это отца огорчило; входит в чайную, весь дрожит; однакоже деликатным манером удержался и объявляет: «что так как, говорит, с дороги и заспался, то, сделайте милость, извините его на нонишний раз, а вот в воскресенье покорнейше просим вас откушать у нас чаю, и тогда уж будьте покойны, я вам его предоставлю». С этим гости и разошлись… Как нам в ту пору было горько, кажется – ах!.. Ну, однакоже, мы виду не подали. Ни-ни!.. Приходит время; замечаем мы – грубость. Что ни спросишь: «ей-богу, говорит, не знаю, никогда не видал»…
   – Как, мол, дружок, спрашиваем, начальство вас наказывает ли? Или же, опять, в каком чине ваш главноуправляющий вашим заведением?..
   – «Ей-богу, не знаю!» – Только того и есть!..
   Думаем, думаем, ума не приложим, как быть! А он тем временем каждый божий день зачал с ружьем по болотам шататься. Первое дело – то обидно: ну, неровен час, утонет? долго ли до греха? А второе дело – ружье: постоянно порох, пули, – ну, как да ляпнет ненароком? Нечто ружье-то с умом? Иной, случается, маленькие дети ходят, – хлопнет, вот-те и сказ. С кого взыщут-то? К ответу-то отца потянут, – как дозволил сыну? Так ли я говорю? Ну, так это нас беспокоило, так беспокоило, а тут пуще всего, в том опять обида, что глаз домой не кажет.
   – Неужели, Сергей, – говорит отец ему, – неужели болото для тебя дороже отца?
   – Папенька, говорит, я это для отдыха…
   – Да дружок мой, посуди же ты сам, какой же эта стрельба составляет отдых? когда, чего боже избави, можешь ты пулею себя повредить?
   – Вот, говорит, пустяки!
   – Дружок мой, – говорит отец, – хотя я и говорю пустяки и хотя, говорит, ты отдыхаешь, и болото для тебя милее отца и матери, то все-таки, друг мой, уж извини, говорит, отдыхать ты отдыхай, а отца все-таки уважать должен. Уж извини!
   – Да помилуйте, то-се, тиль-виль… – прикусил язычок-то, не потрафит, что сказать, а отец между прочим продолжает:
   – Я тебя, говорит, друг мой, прошу в воскресенье быть дома, ибо позваны мною многие наши друзья, дабы видеть тебя. Поэтому очень бы я хотел, чтобы ты оделся в твою парадную форму, как то: в мундир, шпагу и держал бы для виду каску свою; то есть, чтобы гости, видя твой костюм, завидовали бы мне и ценили бы меня… Так как имею я такого сына…
   – Хорошо-с! – говорит, согласился.
   Подходит воскресенье, пришли гости; выводит отец его, – «вот, говорит, сын мой, извольте полюбоваться!..» Гости, обыкновенно, радуются. Начинают его расспрашивать. Один чиновник был в ту пору, хотел он в Петербург жену везть к ясновидящей, пользовать от полноты, так этот чиновник подходит к Сергею и говорит: «Позвольте, говорит, которые теперича лучшие ясновидящие считаются?» – «Не знаю», говорит. Чиновник обиделся и ушел. Подходит другой и говорит: «Как примерно, будьте так добры, – Исаакиевский собор далеко ли в вышину достигает?» – «Не знаю», говорит… И этот посмотрел на него этак-то, осердился и отошел. Тут уж мы с отцом никаких сил более терпеть не находили. Вызываем его в другую комнату, вызываем и говорим:
   – Ты что же это, друг любезный, делаешь?.. Что же это ты, уморить нас хочешь?.. Иди сейчас, отвечай, что тебя спрашивают.
   – Я не могу и не пойду…
   – Как не пойдешь?
   – Не могу!
   И уже опять пистолетиной своей подлой вертит, заряжает.
   – Брось ружье! – закричал отец.
   – Оно, говорит, не заряжено!
   – Брось, говорю тебе! Отец я или нет?
   В ответ на это он вместе с пистолетиной идет к дверям; мы за ним.
   – Брось! – Не бросает и переодевается.
   Тут мы уже совсем обезумели от такой обиды. Отец как начал причитать: «Это что такое? Сапог на столе стоит? Где должен сапог стоять? На столе хлеб кладут, дар божий», – и пошел и пошел… Гости слышат, что неладно что-то, потому крик на весь дом, тихим манером за шапки да по домам… Отец-то и после них еще долго причитал, наконец того, видя его упорство, «вон, говорит, из моего дому!» Сережка, долго не думая, хлоп дверью да и был таков!.. Так и уехал. Сказывали, где-то с товарищем, тоже этаким-то, избу наняли в деревне. С мужиками-то, видно, приятнее, чем с отцом, с матерью…
   – Просвещены!
   Голова и руки чиновницы дрожали; спицы подскакивали и спускали петли.
   – Вот так-то, вот и расти детей!.. – говорит чиновник со вздохом.
   – Да! Думали-гадали какое ни на есть удовольствие получить, а заместо того на-ко вот!..
   Вообще на бедные головы стариков и старушек каждодневно валится множество всякого рода обид; долго накипают они в сердцах старичков и, не имея исхода, рождают жажду самой отчаянной мести, оканчивающуюся обыкновенно горькими слезами.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация