А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Батька" (страница 1)

   Алексей Феофилактович Писемский
   Батька
   Рассказ

   I

   Я как теперь вижу перед собой нашу голубую деревенскую гостиную. На среднем столе горят две свечи. На одном конце его сидит матушка, всегда немного чопорная, в накрахмаленном чепце и воротничках и с чулком в руке. Отворотясь от нее, сидит на другом конце покойный отец. Он, видимо, в дурном расположении духа и беспрестанно закидывает в сторону, на печку, свои серые навыкате глаза. Я… мне всего лет двенадцать… забрался в углу на мягкое кресло и сижу погруженный в неведомые самому для меня мысли. Прямо против меня отворенная дверь в залу. Оттуда только и слышится, что ровное пощелкивание маятника стенных часов, и навевает на вас чем-то грустным и печальным. Вдруг раздался тихий скрип половиц. Не знаю, отчего у меня как-то болезненно замерло сердце. Это входил своей осторожной походкой наш самый богатый из всей вотчины фомкинский мужик Михайло Евплов, старик самой почтенной наружности, всегда ходивший несколько брюхом вперед, с низко-низко опущенной пазухою, совсем уж седой, с густо нависшими бровями и с постоянно почти опущенными в землю глазами, всегда с расчесанной головой и бородой, всегда в чистом решменском кафтане и не в очень грязных сапогах. Даже руки у него были какие-то белые, нежные, покрытые только небольшими веснушками, точно он никогда никакой черной работы и не работал. Будучи верст на тридцать единственным мясным торговцем, Михайло Евплов вряд ли в околотке был не известнее, чем мой покойный отец, так что тот иногда в шутку говаривал своим знакомым:
   «Честь имею рекомендоваться, я Михайла Евплова барин».
   В нашем небогатом деревенском хозяйстве, сколько я теперь могу припомнить, Михайло был решительно благодетельным гением: случалась ли надобность отдать в работники пьянчужку-недоимщика, Михайло Евплов брал его к себе и уж выжимал из него коку с соком, приходила ли нужда в деньгах, прямо брали их взаймы у Михайла Евплова, нужно ли было отправить рекрутство, подать ревизские сказки[1], Михайло Евплов ехал, хлопотал, исполнял все это аккуратнейшим образом, не получая себе за то никакого возмездия, а, напротив того, платя чуть ли еще не в полтора раза более против других оброка. На этот раз вслед за ним» вошел сын его Тимка, совсем рабочий малый, лет двадцати двух, подслеповатый, нескладный, словно из какого-нибудь сучковатого дерева сделанный, и с год перед тем только что женившийся. Батька, говорят, лет еще с десяти начал заставлять его бить скотину и теперь постоянно мормя-морил на работе. Войдя в комнату, Тимка прямо, не поднимая ни головы, ни глаз, как-то механически поклонился матушке в ноги. Та потупилась и повела только рукою, желая тем показать, чтобы он этого не делал. Тимофей перешел и поклонился отцу в ноги. Тот отвернулся от него и окончательно закинул глаза на потолок.
   – Что, поучили? – спросил он несколько дрожащим голосом.
   Тимофей ничего не отвечал, а молча отошел и встал несколько поодаль от батьки.
   – Поучили, кажется, хорошо… Не знаю только, поймет ли то, – проговорил Михайло Евплов грустным тоном.
   – Это за то тебе, – продолжал покойный батюшка (голос его не переставал дрожать), – за то, что не смей поднимать руки на отца. Не прав он, бог с него спросит, а не ты…
   Михайло Евплов вздохнул на всю комнату.
   – Мало они что-то это разумеют, в каждом пустяке только и ладят, что нельзя ли как отцу горло переесть… – сказал он и еще грустнее склонил голову на сторону.
   – Ну, Михайло Евплов! – вмешалась в разговор уж матушка. – Трудно тоже, как и тебя посудить? Старший сын у тебя охотой в солдаты пошел, второй спился да головой вершил, наконец, и с третьим то же выходит?
   На последних словах она развела в недоумении руками.
   Лицо Михайла Евплова сделалось окончательно умиленным.
   – Ай, матушка, Авдотья Алексеевна! – воскликнул он почти плачущим голосом. – На все тоже божья власть есть: кто в детях находит утешение, а кто и печали… Вы сами имеете дитя: как знать, худ ли, хорош ли он супротив вас будет.
   Матушка вспыхнула.
   – Ну, мое дитя ты привел тут напрасно… совершенно напрасно! – сказала она и сердито понюхала табаку.
   Михайло Евплов тоже сконфузился, видя, что, не думая и не желая того, он проврался.
   – Это точно что-с… – проговорил он и переступил с ноги на ногу.
   – Ежели ты опять то же будешь делать, опять тебе то же будет!.. – обратился покойный отец снова к парню, гораздо уже подобрее, но все еще, видно, желая втолковать ему, что он виноват.
   Парень пораспустился.
   – Мне бы, бачка Филат Гаврилыч, в раздел охота идти-с! – произнес он каким-то необыкновенно наивным голосом.
   Все мускулы в лице отца подернуло. Я видел, что он страшно вспылил.
   – Не позволят вам того! – больше прошипел он, чем проговорил, между тем как щеки и губы его дрожали. – Казенным крестьянам велят делиться? Велят? – спрашивал он, обращая на парня страшный взгляд.
   Михайло Евплов грустно усмехнулся.
   – Да прикажите, пускай попробуют… Мякины-то отродясь не едали, а тут, может, и отведают… Теперь какой-нибудь овинишко в двадцать снопов с своей благоверной измолотят, лопать-то придут, в чашку валят, сколько только чрево стерпит.
   – Что ж ты их куском уж хлеба попрекаешь? – вмешалась в разговор опять матушка.
   Михайло Евплов сейчас же переменил тон.
   – Не попрекаю я, сударыня, нет-с! – отвечал он кротко. – Ни в чем им от меня запрету нет: ни в пище, ни в одежде, ни в гуляньях. Пусть скажут, в чем им, хоть сколько ни на есть, от меня возбранено.
   – Ну да! В чем вам от него возбранено? – повторил за ним и отец.
   Тимофей жалобно и стыдливо посмотрел на него.
   – Не могу я, бачка, про то сказывать-с! – отвечал он и как-то странно засеменил руками.
   – Отчего не сказывать? Говори! – сказал отец настойчиво.
   Михайло Евплов как будто бы слегка вспыхнул.
   – Выдумать да наболтать, пожалуй, всяких пустяков можно… – произнес он.
   Тимофей молчал.
   Матушка на этом месте встала и вышла. Отцу тоже, видно, была не совсем легка эта сцена.
   – Ну, ступайте! – сказал он, закидывая, по обыкновению, глаза в сторону.
   Михайло Евплов, однако, не трогался. Он, кажется, пережидал, чтобы первый пошел сын. По лицу Тимки мне показалось, что он хотел что-то сказать, но не смел ли, или не хотел этого сделать, только круто повернулся и пошел.
   – Вы уж, батюшка, сделайте милость, прикажите, чтоб и супружница его слушалась и не фыркала… – сказал Михайло Евплов.
   – Чтоб и супружница слушалась, слышь! – повторил отец, грозя Тимке пальцем.
   Но тот ничего не отвечал, и я слышал, что он сердито хлопнул в лакейской дверями.
   Михайло Евплов постоял еще несколько времени, покачал в раздумье головой и проговорил:
   – Такой этот нынче молодой народ стал, что срам только один с ним.
   Но, видя, что отец ничего ему не отвечает, он тоже повернулся и пошел, – но залу стал проходить медленно, неторопливо и все точно к чему-то прислушиваясь.

   II

   Прошло времени недели с две. Мы ужинали. Отец (он все это время был заметно в дурном расположении духа и теперь кидающий то туда, то сюда свой беспокойный взгляд) вдруг побледнел и, проворно вставая, проговорил:
   – Фомкино горит!
   Мы взглянули по направлению его глаз: все наши окна были залиты заревом.
   – Батюшка, может быть, это овин! – хотела было успокоить его матушка.
   – Вся деревня, сударыня, в огне!.. Выдумала!.. Лошадь мне! – кричал старик, проворно сбрасывая с себя халат.
   Матушка сама стала ему подавать одеваться: горничная прислуга вся уж разбежалась по избам, чтобы поразузнать и поохать насчет пожару. В залу вошел наш приказчик Кирьян, со своей обычной, не совсем умной и озабоченной рожей и теперь совсем опешивший от страху.
   – В Фомкине несчастье-с! – проговорил он.
   – Людей туда!.. Лошадь мне! – говорил батюшка, застегивая дрожащими руками свой полевой чепан.
   Мне тоже захотелось съездить на пожар.
   – Папаша, возьми меня! – запросился я.
   – Перестань, пащенок! – прикрикнул было на меня старик.
   Но я не отставал:
   – Папаша, возьми!
   – Ах ты!.. Ну, поезжай!
   Он вообще любил несколько геройские с моей стороны выходки; но матушка напротив.
   – Алексей, что ты хочешь со мной делать?.. Пощади ты меня хоть сколько-нибудь! – сказала она в одно и то же время строгим и умоляющим голосом.
   Но я уже почти не слыхал ее: выбежав на улицу и видя, что поваренок Гришка вел оседланную лошадь, я отнял ее у него и сейчас же на нее взгромоздился. Со стороны от Фомкина слышался наносимый ветром беспорядочный звон набатного колокола. Через несколько минут привели и отцу беговые дрожки. Точно молоденький мальчик, он проворно, хоть и тяжело, опустился на них. Человек шесть дворовых людей было около нас верхами. На крыльце появилась матушка.
   – Возьмите неопалимую купину, что вы, на кого надеетесь? – сказала она.
   Кирьян подъехал к ней и, приняв у нее образ, положил его, перекрестясь, за пазуху. Пока мы съезжали со двора, матушка не переставала нас крестить вслед. Проехать нам надобно было версты две – три лесом. Ночь была осенняя, темная. Несмотря на колеи и рытвины, отец погнал свою лошадь что есть духу. Мы скакали за ним. По всем направлениям от нас раздавался топот наших лошадей и слышались шлепки летевшей из-под копыт их грязи. Рядом же с нами и нисколько не отставая, бежал вприскочку спешенный мною с лошади Гришка-поваренок и бежал, надобно сказать, сохраняя ужасно гордый вид, который был дан ему как бы от природы, вследствие покривленного в детстве позвоночного столба.
   – Ату, ату его! – травил его кучер Петр, доставая в спину ветвиной.
   – Это он на дымок бежит… поварская душонка: услыхал, что гарью-то пахнет, – заметил ткач Семен.
   По другую сторону дороги шел более солидный разговор.
   – В сеннике у Евплова загорелось и пошло, братец ты мой, вить, боже ты мой! – говорил Кирьян.
   – Ишь ты, поди, где греху-то быть! – отвечал ему на это басом и со вздохом другой голос.
   Набат становился все слышнее и слышнее. Сколько ни печальное ожидало нас впереди зрелище, но при этом быстром скаканье на лошади, в глухую ночь, в лесу, при этом хлопанье воротец, которые кучер Петр на всем маху, не слезая с лошади, отворял и так же быстро отпускал их, мое детское сердце исполнилось какой-то злобной радостью: мне так и хотелось битв, опасностей и побед. При въезде в открытое поле первое, что представилось нам, – это стоявшая несколько поодаль от селения, на совершенно темном фоне, белая церковь, освещенная пожаром до малейших архитектурных подробностей и с блистающими красноватым светом главами и крестами. Пламя выходило почти из половины деревни и, склоняемое ветром, уже зализывало огромными языками близстоящие к нему строения. Вверху над всем этим клубился сероватый дым, в котором летали чего-то огненные куски и кружились какие-то белые птицы. В самом селении перед пламенем мелькали черные фигуры мужиков и баб. Отовсюду слышался шум и гам, сливавшийся со звоном колокола. Сидевшие около вынесенных на средину улицы пожитков старухи и ребятишки выли и ревели. Выгнанная из хлевов скотина: коровы и лошади, – все столпились в кучку и, заметно под влиянием какого-то непонятного для них страха, прижались к церковной ограде, – одни только дуры-овцы, тоже скучившиеся в одно стадо и кинувшиеся было сначала прямо на огонь, но шугнутые оттуда двумя – тремя взвизгнувшими бабенками, неслись теперь далеко-далеко в поле. Перед сгоревшим почти уже вполовину домом Михайла Евплова была целая толпа людей, и они не унимали пожара, а на что-то такое друг через дружку заглядывали, и несколько голосов говорило: «Полно!.. Перестань!.. Старый!» Посреди всего этого раздавалось: «Пустите!.. Пустите!»
   Мы быстро подъехали: это Михайло Евплов рвался из рук двух наших мужиков. Спокойной наружности в нем и следа не оставалось: он был в одной разорванной рубахе, босиком, с обезумевшими глазами и с опаленными, всклоченными волосами.
   – Что такое? – спросил отец.
   – В огонь рвется, сгореть хочет, – отвечал один из мужиков. – О дьявол, какой здоровый! – прибавил он, гробаздая снова старика за ворот, который тот было у него вырвал.
   – Оттащите его подальше, в лес, – приказал отец.
   – Батюшка, пусти!.. Пусти!.. – кричал Михайло Евплов.
   Но мужики его потащили. Сделав еще раз тщетное усилие вырваться у них, он завопил, как дикий зверь, и вцепился зубами в собственную руку – кровь фонтаном брызнула из-под его рта и усов. Мужики отвели ему эту руку назад за спину и продолжали его тащить.
   – Батюшки! У Матрены Лукояновны уж загорелось! – раздался пронзительный женский голос.
   Все бросились туда.
   Покойный отец тоже проворно соскочил с дрожек и потом – уж я не знаю, как это и случилось при его полноте, – вдруг очутился на крыше этой самой избы.
   – Снимайте кафтаны, мочите их и давайте сюда! – командовал он оттуда.
   Первый бросился ему помогать самый бедный из всей деревни мужик Спиридон, по фамилии Кутузов. Собственная изба его давно уже сгорела, и он, кажется, из нее и вынесть ничего не успел, но, несмотря на то, нисколько не потерявшись, начал он усерднейшим образом подавать воду, понукать и ругать других мужиков и особенно баб, что-нибудь не по его или непроворно делавших.
   Кирьян между тем достал из-за пазухи неопалимую купину и, взяв ее на руки, как обыкновенно носят иконы, стал с нею обходить еще не загоревшуюся часть селения. Вдруг пламя из косого направления приняло прямое, поколебалось несколько минут и снова склонилось, но уже в поле, в сторону, противоположную от деревни.
   – Господи! Полымя-то на лес пошло!.. Царица небесная! – заголосили бабы.
   Мужики только молча перекрестились. Отец, молодцевато и скрестивши руки, стоял на крыше. Я же и Кутузов, бог уж знает для чего, ухвативши – он с одного конца багром, а я с другого кочергой, – тащили горящее бревно. Оно, наконец, рухнуло и жестоко ударило одну бабу по боку, так что она кувыркнулась и не преминула нам объяснить: «Ой, дьяволы, лешие экие!» Бревно порядком задело и меня, так что я едва выцарапал из-под него ноги. Правая штанина у меня загорелась, и, только уж плюя на нее и обжегши все себе руки, я успел ее затушить. Все это видевший с крыши отец побледнел.
   – Ступай, глупой мальчишка, домой! – закричал он, заскрежетав зубами.
   Я было вздумал отпрашиваться.
   – Мать беспокоится, а он тут… Петр, отвези его домой! – говорил старик, выходя из себя и грозя мне кулаками.
   – Поедемте, судырь! Что тут барчику делать! – посоветовал мне и Петр.
   Я, делать нечего, взмостился на своего коня и отправился. Петр последовал за мной. Я всегда любил бывать с этим человеком за его веселый и разговорчивый характер.
   – Что, Михайло Евплов плачет еще? – спросил я его.
   – Поуняли маненько, поукачали… раза три в огонь-то врывался: все хотелось кубышку-то с деньгами выцарапать.
   – А много денег у него было?
   – Много, черт его дери, накопил… тысяч десять, говорят, было…
   – А сын его Тимка – тоже плачет?
   – Да, тут тоже присутствует, – отвечал Петр, – только слез-то не больно что-то видать у него, – прибавил он как бы в некотором размышлении.
   Я дал шпоры лошади и поскакал марш-марш.
   – Тише, тише, барин! Право, маменьке скажу! – говорил Петр.
   Но я знал, что он не скажет.
   Матушка нас встретила только что не на крыльце.
   – И не стыдно тебе, не грех так меня мучить? – сказала она.
   Я поспешил поцеловать у ней руку и стал ей представлять почти в лицах, как огонь горел, как Михайло Евплов плакал.
   – Ну, не говори… будет! – произнесла она, махая мне рукой и сама готовая почти разрыдаться.
   Видневшееся из наших окон пламя все становилось меньше и меньше. Через час после того приехал и отец. Загрязненный, залитый почти с ног до головы водой и чем-то, должно быть, еще более раздраженный, он шумно вошел в залу. Вслед за ним поваренок Гришка, вспотевший, как мокрая мышь, и с закоптелым лицом Кирьян ввели под руки Михайла Евплова. Он был в чьем-то чужом полушубчишке, весь дрожал; рука и лицо его были в крови.
   – Посадите его тут! – сказал отец.
   – Его надобно напоить чаем или мятой: он весь продрог! – сказала матушка.
   Несчастный старик замотал головой.
   – Нет, матушка: водочки дай! Дай водочки! – проговорил он.
   Матушка поспешно пошла и сама принесла ему целый стакан.
   Михайло Евплов выпил его дрожащими губами из ее рук. Она после того хотела было подать ему кусок пирога, но он молча отвел его руками.
   – Сведите его в людскую, да чтобы он не сделал там чего-нибудь над собой – я с тебя спрошу, – сказал отец Кирьяну.
   Тот с Гришкой хотел было поднять Михайла, но он не дался им и повалился отцу в ноги.
   – Батюшки, благодетели мои! Не оставьте меня, несчастного! – стонал он.
   – О старый дурак! Сказано, что не оставят – бога только гневит, – вспылил отец, между тем как у него у самого текли по щекам слезы.
   – И ее, злодейку, накажите, и ее! – бормотал Михайло Евплов, ползая по полу и хватая отца за ноги.
   – И ее накажут! Отведите его! – говорил тот, едва сдерживая себя.
   Гришка и Кирьян подняли, наконец, бедного старика и увели.
   Меня вскоре после этого послали спать, но я долго еще слышал из своей маленькой комнаты, что отец и мать разговаривали.
   – Поджог! – говорил тот своим отрывистым тоном.
   – Господи помилуй! – восклицала на это матушка.
   – Невестушка… сынок… – повторял несколько раз отец.
   – Боже ты мой, царица небесная! – говорила матушка.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация