А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тюфяк" (страница 6)

   VI
   Поездка в собрание и ее последствия

   Бешметев, в своем бездействии, думал решительно об одной брюнетке: ему страшно хотелось видеть ее. Он узнал, где их дом, и часа по два прохаживался невдалеке от него и поджидал, не пойдет ли она, как бывало это в Москве, гулять или по крайней мере не поедет ли куда-нибудь; был даже раза два в театре, но ничто не удавалось. Приехала Лизавета Васильевна. Павел только через неделю, и то опять слегка, рассказал сестре о встрече с своею московскою красавицей; но Лизавета Васильевна догадалась, что брат ее влюблен не на шутку, и очень этому обрадовалась; в голове ее, в силу известного закона, что все сестры очень любят женить своих братьев, тотчас образовалась мысль о женитьбе Павла на Кураевой; она сказала ему о том, и герой мой, хотя видел в этом странность и несбыточность, но не отказывался. Страшно и отрадно становилось ему, когда он начинал думать, что эта девушка, столь прекрасная и которая теперь так далека от него, не только полюбит его, но и отдастся ему в полное обладание, будет принадлежать ему телом и душой, а главное, душой… Как все это отрадно и страшно! Впрочем, Павел все это только думал, сестре же говорил: «Конечно, недурно… но ведь как?..» Со времени появления в голове моего героя мысли о женитьбе он начал чувствовать какое-то беспокойство, постоянное волнение в крови: мечтания его сделались как-то раздражительны, а желание видеть Юлию еще сильнее, так что через несколько дней он пришел к сестре и сам начал просить ее ехать с ним в собрание, где надеялся он встретить Кураевых. Лизавета Васильевна с удовольствием согласилась: ей самой очень хотелось видеть Юлию. Но здесь явилась новая забота: Павел боялся показаться в собрание и несколько раз был готов отказаться от своего намерения; даже мороз пробегал по телу при одной мысли, как неловко и неприятно будет его положение в ту минуту, когда он войдет в залу, полную незнакомых людей! Что ему там делать? Как вести себя? О чем и с кем говорить? Не удивляйтесь, светский читатель, последним чувствованиям моего героя. Вы образовывались совершенно под другими условиями, вы, может быть, подобно Онегину, выйдя из-под ферулы вертлявого, но с прекрасными манерами француза, еще с семнадцати лет, вероятно, сделались принадлежностью света и балов. Но Бешметев во всю жизнь был только на одном бале, куда его еще маленького привезла мать, и он до сих пор не забыл, как было ему неловко и скучно в светлой зале. В день собрания он очень много занимался своим туалетом, долго смотрелся в зеркало, несколько раз умылся, завился сначала сам собственноручно, но, оставшись этим недоволен, завился в другой раз через посредство цирюльника, и все-таки остался недоволен; даже совсем не хотел ехать, тем более что горничная прескверно вымыла манишку, за что Павел, сверх обыкновения, рассердился; но спустя несколько времени он снова решился. Часов в восемь он нарядился в черный фрак и какой-то цветной жилет. Фрак отличнейшего сукна сидел на нем не отлично. Когда Павел пришел к сестре, она была еще в блузе; но голова ее была уже убрана по-бальному. В лице Бешметева очень заметно было волнение; поздоровавшись с сестрою, он беспокойными шагами начал ходить по комнате.
   – О чем ты думаешь, Поль? – спросила Лизавета Васильевна.
   – Так, ни о чем.
   – Как ни о чем? Ты чем-то расстроен.
   – Право, так; мне что-то не хочется ехать.
   – Но ведь ты сам меня звал.
   – Знаю, – но, видишь…
   – Нет, ничего не вижу.
   – Мне что-то нездоровится.
   – Полно, Поль, пустяки-то говорить; что за робость.
   Павел не отвечал.
   – Что ж, мы не едем? – спросила Лизавета Васильевна после минутного молчания.
   – Я не знаю, – отвечал Павел.
   – Что это у тебя, братец, за дикость? Отчего это?
   – Вовсе не дикость.
   – Как не дикость? Чего же ты боишься людей?
   – Я не боюсь, но не люблю общества; мне как-то неловко бывать с людьми; все на тебя смотрят: нужно говорить, а я решительно не нахожусь, в голове моей или пустые фразы, или уж чересчур серьезные мысли, а что прилично для разговора, никогда ничего нет.
   Лизавета Васильевна покачала головой.
   – Странный ты человек! Другой на твоем месте еще в Москве бы познакомился с Кураевыми.
   – Вот прекрасно! Каким же образом я мог бы познакомиться?
   – Очень просто: приехать в дом, да и только.
   – С какой же стати я приехал бы?
   – Да как же другие-то знакомятся?
   – Я не знаю: их, верно, зовут.
   – Вовсе нет: сами приезжают.
   – В таком случае это нахальство.
   – Никакого тут нет нахальства.
   – Конечно, нахальство; вдруг ни с того ни с сего приехать и рекомендоваться. Очень, я думаю, интересен я для них.
   – Всякий молодой человек интересен в семейном доме, потому что он жених. Нет, Поль, это не оттого… ты еще мало влюблен.
   – Нет, Лиза.
   – Что же?
   – Так… ты неправду думаешь.
   Сказав эти слова, Павел вспыхнул.
   Брат и сестра замолчали.
   – Послушай, Поль, – начала Лизавета Васильевна, – вот мы теперь съездим в собрание; ты еще посмотришь на нее, и я посмотрю, а потом…
   – Что же потом?
   – Потом стороной и разузнаем, что и как… а там ты съездишь в дом раза два…
   – Ни за что не поеду.
   – Нет, это пустяки: ты поедешь, а тут и я съезжу, и, смотришь, вдруг скажут: «Павел Васильич с супругою приехали!».
   – Нет, сестрица, это невозможно… это так, одно пустое предположение…
   – А вот посмотрим… Что ж? Прикажете одеваться? Угодно вам ехать? – шутила Лизавета Васильевна, вставая.
   – Одевайся, – отвечал Павел каким-то странным голосом.
   Лизавета Васильевна вышла, Павел задумался, и через полчаса она возвратилась уже совсем одетая. Бешметев, несмотря на внутреннее беспокойство, чуть не вскрикнул от удивления: так была она хороша с своею стройною талиею, затянутою в корсет, с обнаженными руками и шеею, покрытыми белою и нежною кожею, с этим умным, выразительным лицом, оттененным роскошными смолистыми кудрями. Павел невольно взглянул в зеркало, и – боже мой! – как некрасива и непредставительна показалась ему его собственная фигура! С приближением к собранию беспокойство его увеличилось, сердце ныло; он несколько раз покушался просить сестру воротиться назад, но промолчал.
   В залу Бешметев вошел в лихорадочном состоянии; лицо его было бледно и с каким-то странным выражением. Масурову тотчас же заметили.
   – Лизавета Васильевна! Наконец-то вы показались, – говорила толстая, почтенная дама, пожимая ей руку. – С кем это вы, – продолжала она, увидя Павла, – с мужем?
   – Нет, это мой брат, – отвечала Лизавета Васильевна и взглянула было на брата, в намерении представить его почтенной даме; но Павел очень серьезно глядел на сестру и не трогался с места.
   Масурову окружили еще многие старые знакомые; некоторые уже знали о ее приезде, другие же, подходя к ней, издавали звуки удивления и радости: «Mon Dieu! Est-ce bien vous?» – «C'est vous, madame?»[5] Даже слышалось: «ma bonne Lise», «ma chere» и «Lisette»[6], – но никто не заметил, никто не приветствовал Павла. Ему сделалось, как и ожидал он, страшно неловко: он решительно не знал, что делать с руками, ногами, с шляпою, или, лучше сказать, он решительно не находился, как прилично расположить всю свою особу. Павел не знал ни одного обычного в то время приема молодых людей: он не умел ни закладывать за жилет грациозно руку, ни придерживать живописно этою рукою шляпу, слегка прижав ее к боку, ни выступить умеренно вперед левою ногою, а тем более не в состоянии был ни насмешливо улыбаться, ни равнодушно смотреть; выражение лица его было чересчур грустно и отчасти даже сердито. Постояв несколько минут в положении смешавшегося в своей роли трагического актера, он счел за лучшее сесть. Не излишним считаю здесь заметить, что Павел по своей наружности был не самый последний в собрании. Не говоря уже о толстых, усевшихся играть в преферанс или вист, было даже несколько тоненьких молодых людей с гораздо более неприличными, чем он, для бала физиономиями и фраками: некоторые из них, подобно ему, сидели вдали, а другие даже танцевали. Конечно, были и такие, которые далеко превосходили Бешметева; к числу таких, по преимуществу, принадлежал высокий господин лет тридцати пяти, стоявший за колонною: одет он был весь в черном, начиная с широкого, английского покроя, фрака, до небрежно завязанного атласного галстука. Желтоватое лицо его, покрытое глубокими морщинами и оттененное большими черными усами, имело самое модное выражение, выражение разочарования, доступное в то время еще очень немногим лицам. Карие глаза его лениво смотрели на составлявшуюся невдалеке от него французскую кадриль. Высоким господином интересовались, кажется, многие дамы: некоторые на него взглядывали, другие приветливо ему кланялись, а одна молодая дама даже с умыслом села близ него, потому что, очень долго заставив своего кавалера, какого-то долговязого юношу, носить по зале стул, наконец показала на колонну, около которой стоял франт; но сей последний решительно не обратил на нее внимания и продолжал лениво смотреть на свои усы. Молодая дама, усевшись, несколько раз повертывала к нему голову и поднимала на него большие серые глаза.
   – Monsieur Бахтиаров, – сказала, наконец, она, не утерпев.
   Франт лениво взглянул на нее.
   – Посмотрите, – продолжала дама, указывая глазами на Бешметева, – за что этот господин сердится?
   – Я вдали не вижу.
   – Да это недалеко, на стуле у третьего окна.
   – Не вижу-с.
   – Да что это!.. Посмотрите.
   – Право, не вижу.
   Дама несколько обиделась и отворотилась от Бахтиарова.
   – Вы сегодня не в духе? – начала снова она.
   – Как и всегда.
   – Пожалуйста, посмотрите на этого сердитого господина!
   Бахтиаров насмешливо улыбнулся.
   – Странное желание! – проговорил он и, нехотя приложив к глазу одностекольный лорнет, взглянул на Павла: равнодушное выражение лица его мгновенно изменилось, он как будто бы покраснел. – Какое сходство! – проговорил он как бы сам с собою.
   – С кем? – спросила она.
   Бахтиаров не отвечал.
   – С кем сходство? – повторила дама.
   – С вами, – отвечал Бахтиаров.
   Дама пожала плечами и надула губы.
   – Вы забываете, вам начинать, – сказал Бахтиаров после небольшого молчания.
   Дама начала ходить в первой фигуре, но смешалась в шене. Между тем. Бахтиаров взглянул в ту сторону, где танцевала Лизавета Васильевна, и лицо его снова изменилось. Когда соседка его возвратилась на свое место, он выдвинулся из-за колонны и начал с нею весело разговаривать.
   – У вас, должно быть, сегодня истерика? – сказала дама.
   – Это отчего?
   – Да как же? Вы то грустны, то веселы чересчур. Со мною бывало это.
   – Со мною не то, что с вами, – ответил Бахтиаров. – Знаете ли что? Судьба иногда дарит человека в его скучной жизни вдруг, неожиданно, таким… как бы это выразить? – удовольствием, или, пожалуй, даже счастием…
   – Право? – перебила дама. – Не случилось ли с вами того же?
   – Отчасти.
   – Поздравляю вас! Стало быть, вы счастливы?
   – Отчасти.
   – Нельзя ли узнать причину?
   – Невозможно.
   – Почему же?
   – Потому что вы всем расскажете.
   – Честное слово, никому не скажу.
   – Извольте: я встретил одного старого приятеля.
   Дама сомнительно покачала головою и старалась угадать по направлению взгляда Бахтиарова, на кого он смотрит.
   – Полно, не приятельницу ли? – сказала она.
   – У меня нет приятельниц.
   – Это почему?
   – Приятельницами могут быть только женщины.
   – Ну так что же?
   – А женщин я давно не люблю.
   – А М., а К., а Д.? А дама в очках?
   – Это они меня любили, а не я их.
   – Послушайте: это неблагородно так говорить о женщинах.
   – А еще неблагороднее сплетничать на приятельниц.
   – Кто же на них сплетничает?
   – Вы.
   – Ах, боже мой!.. Это все говорят… Это вы сами сейчас говорили.
   – Я хотел подделаться под ваш тон.
   – Под какой же мой тон?
   – Посплетничать.
   – Это ни на что не похоже, – сказала дама, очень обидевшись, и встала с своего места.
   Кадриль в это время кончилась. Бахтиаров тоже довольно быстро пошел на другой конец залы: там стояла Лизавета Васильевна и разговаривала с каким-то плешивым господином. Бахтиаров подошел к ней и несколько минут оставался в почтительном положении.
   – Je vous salue, madame![7] – произнес он потом довольно тихо. Лизавета Васильевна вздрогнула и обернулась: все лицо ее вспыхнуло, и она ответила одним молчаливым поклоном; Бахтиаров тоже, кажется, не находился, что говорить, и только пригласил ее на следующую кадриль: Лизавета Васильевна колебалась.
   – Извольте, – отвечала она после минутного размышления. Оба они простояли еще несколько минут в странном молчании, наконец, Лизавета Васильевна опомнилась и подошла к брату.
   – Поль, которая же она? – спросила молодая женщина, не могши скрыть внутреннего беспокойства.
   – Ее здесь нет, – отвечал Павел, сидевший все это время в прежнем положении.
   – Пойдем, походим, – сказала она, взяв его за руку.
   – Нет, я не пойду.
   – Бога ради, Поль; ты мне нужен.
   – Не могу, сестрица.
   – По крайней мере сядь около меня, когда я буду танцевать. Пожалуйста, Поль.
   – Хорошо.
   Лизавета Васильевна тотчас подхватила какую-то рыжую даму и начала с ней ходить по зале; Бахтиарову, кажется, очень хотелось подойти к Масуровой; но он не подходил и только следил за нею глазами. Проиграли сигнал. Волнение Лизаветы Васильевны, когда она села с своим кавалером, было слишком заметно: грудь ее подымалась, руки дрожали, глаза искали брата; но Павел сидел задумавшись и ничего не видел.
   Всю эту сцену видела молоденькая дама, рассердившаяся на Бахтиарова: она видела, как он встал и пошел к Лизавете Васильевне; видела обоюдное их смущение и, сообразивши слова Бахтиарова о неожиданном его счастье, тотчас поняла все.
   – Как я сейчас взбесила Бахтиарова! – сказала она, подойдя к даме в очках.
   – Он всегда зол.
   – Я открыла тайну его сердца.
   – Давно ли у него стало сердце?
   – А вот посмотрите, – сказала молоденькая дама, – каким тигром смотрит он за дамою в коричневом платье.
   Бледная дама в очках еще более побледнела.
   – У них старая интрига. Она еще в девушках…
   – Я догадалась, – перебила молоденькая дама и отошла по случаю начала французской кадрили. – Посмотрите, как счастлив Бахтиаров, – заметила она своему кавалеру, очень еще молодому человеку, но с замечательно решительною наружностью.
   – Именно, – подтвердил тот, – он даже перестал кисло улыбаться.
   Молодой человек, постоянно сердившийся на Бахтиарова за то, что на том всегда был фрак самой последней моды, придя в буфет и решительно бросившись на диван, сказал сопровождавшему его приятелю, армейскому офицеру:
   – Как эти господа не умеют себя выдержать!
   – А что? – спросил тот, безбожно затягиваясь изделием Жукова.[8]
   – Мрачный Бахтиаров целую кадриль, как аркадский пастушок, любезничал с своей дамой.
   – Он танцевал с Лизаветой Васильевной Масуровой, – отвечал офицер, имевший необыкновенную способность знать имена и фамилии всех, даже незнакомых ему дам.
   Офицер, выйдя в залу, встал около другого офицера, тоже своего приятеля. Сей последний, увидев проходившую мимо их Лизавету Васильевну, заметил:
   – Посмотри-ка, брат, какие плечи-то… тово…
   – Нет, брат, тут не тово… занята ваканция.
   – А кто?
   – Да Бахтиаров.
   – Ну, так уж, конечно не тово…
   Между тем Бахтиаров действительно вел себя как-то странно и совершенно не по-прежнему: в лице его не было уже обычной холодности и невнимания, которое он оказывал ко всем городским дамам и в которых, впрочем, был, как говорили в свете, очень счастлив; всю первую фигуру сохранял он какое-то почтительное молчание. Лизавета Васильевна тоже молчала и беспрестанно взглядывала на брата. В половине кадрили Павел, наконец, взглянув на сестру и увидев, что она танцует с Бахтиаровым, тотчас встал, быстро подошел к танцующим и сел невдалеке от них. В это время Бахтиаров заговорил.
   – Я не могу еще опомниться, – начал он, – я так неожиданно вас увидел, так поражен был…
   – Мы года четыре с вами не видались, – перебила Лизавета Васильевна.
   Бахтиаров несколько смешался.
   – Ваш супруг здесь? – спросил он.
   – Он остался дома… я с братом.
   – Боже мой! Как я вас давно не видал… – начал было Бахтиаров прежним тоном.
   Лизавета Васильевна прежде времени отошла делать соло.
   – Вы несправедливы ко мне, – продолжал он, одушевляясь, – мало того, вы были жестоки ко мне!..
   – Поль, подержи мой веер, – сказала Лизавета Васильевна, обращаясь к Павлу.
   – Это ваш брат?
   – Да…
   И она снова отошла.
   Бахтиаров с досады начал щипать усы.
   – Вы позволите мне быть у вас?.. – спросил он, уведя Лизавету Васильевну в последней фигуре на другую сторону от брата.
   Молодая женщина несколько колебалась.
   – Это от вас зависит, – отвечала она.
   Кадриль кончилась.
   – Поедем, Лиза, – сказал тихо Павел.
   – Поедем, – отвечала молодая женщина.
   – Accordez-moi la mazurque?[9]
   – Pardon, monsieur, je pars.
   – Mais…
   – Allons, Paul…
   – Извините, сударь, я ухожу!
   – Но…
   – Идем, Павел! (франц.).
   Лизавета Васильевна вышла с братом.
   Бахтиаров, расстроенный, снова встал у колонны.
   – Вы, верно, скучаете, не видя одной особы, – сказала бледная дама в очках, проходя мимо его с молоденькою дамою.
   – Гораздо менее, чем видя другую особу, – отвечал Бахтиаров.
   Постояв еще несколько времени, он ушел в бильярдную и сел между зрителями на диван. Ему, видно, было очень скучно. Около бильярда ходили двое игроков: один из них был, как кажется, человек солидный и немного сердитый на вид, другой… другой был наш старый знакомый Масуров.
   Солидный игрок дал промах.
   – А вот мы так не так!.. – сказал Масуров, живо перекинувшись через борт бильярда, и, вывернув неимоверно локти, принялся целиться. – Бац! – вскрикнул он, сделав довольно ловко желтого шара в среднюю лузу. – Вот оно что значит на контру-то, каков удар! А? – продолжал он, обращаясь к зрителям.
   – Отлично играют! – отнесся к Бахтиарову худощавый господин, которого в городе называли плательной вешалкой.
   – Кто? – спросил Бахтиаров.
   – Я говорю: Михайло Николаич отлично играют.
   – Какой Михайло Николаич?
   – Масуров.
   – Это разве Масуров?
   – Масуров… ловкий игрок.
   Бахтиаров сейчас же встал с своего места и подошел к игрокам.
   – Каков удар-то? – повторил Масуров, заметив его около себя.
   – Славный! – отвечал Бахтиаров.
   – Вот как долго целитесь, а еще говорите, что с Тюрей играли… на «себя», ей-богу, на «себя»! – повторил Масуров, между тем как прицеливался его партнер.
   – Перестаньте говорить под руку, – возразил тот, отнимая с досадою кий.
   – Да я и так ничего не говорю; играйте; что мне за надобность.
   – Как же не говорите! Как колокол над ухом, – возразил партнер, снова принимаясь целиться.
   – Сами вы колокол. Ну, смотрите… так и есть: на «себя»! – вскрикнул он и залился смехом.
   Партнер действительно сделал на «себя».
   – С вами невозможно играть, – сказал он, отнимая кий.
   – Ну, уж вы и сердитесь… всяко бывает! А вот мы так поиграем: красного сделаем да под желтого выход!.. Есть! Вот тут-то мы вас, батенька, и поймали! Эй ты, маркерина, считай; раз двенадцать, два двенадцать; честь имею вас поздравить: партия кончена!
   – Будет! – сказал партнер, выкидывая на бильярд десятирублевую.
   – Давайте играть; что за пустяки?
   – Не буду я играть, беспрестанно говорите под руку.
   – Я не стану, ей-богу, не стану; слова не скажу.
   – Не буду, – отвечал лаконически партнер и вышел.
   – Экий какой! – проговорил ему вслед Масуров. – Кутнул на красненькую, да и испугался… я, черт возьми, по десяти тысяч проигрывал в вечер да и тут не отставал.
   – Не хотите ли со мной? – сказал Бахтиаров.
   – Очень рад, – отвечал, обрадовавшись, Масуров, – вы ведь, кажется, гусар?
   – Гусар.
   Они начали играть. Масуров был в восторге: как-то так случилось, что он то с одного удара кончил партию, то шары разбивались таким образом, что Бахтиарову оставалось делать только белого.
   – Что это с вами? – говорили некоторые зрители, обращаясь к Бахтиарову.
   – Он хорошо играет, – отвечал тот и начинал как будто бы сердиться.
   – Нет, вам нельзя играть со мной так и так, – сказал Масуров, – возьмите десять вперед.
   – Я оттого проигрываю, что мы играем по маленькой: давайте по пятидесяти рублей.
   – Вот еще что вздумали! Как это возможно? Это значит наверняка взять у вас деньги. На вино давайте.
   – Извольте.
   И вино проиграл Бахтиаров.
   – Будет! – сказал Масуров. – Нет, вам нельзя со мной играть, давайте пить.
   Они сели за дальний столик.
   – Я очень рад, что с вами познакомился, – произнес Михайло Николаич, протягивая руку к Бахтиарову.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация