А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тюфяк" (страница 13)

   – Здравствуйте, сестрица! Что это такое с вами? Я думал, что вы совсем уж умерли.
   – Велите подать лошадей мне, – говорила она, – я не могу здесь оставаться: меня скоро бить начнут. Скорей лошадей мне! Они заложены.
   Масуров вышел и скоро вернулся.
   – Лошади отложены, сестрица! – сказал он.
   Юлия пожала плечами.
   – Есть с вами лошади? Дайте мне ваших лошадей!
   – У меня извозчик, ma soeur.
   – Ничего, проводите меня.
   – Извольте, сестрица, да вот как же Павел-то Васильич? Ему надобно сказать: он очень беспокоится.
   – Пусть он беспокоится о своей мерзкой тетушке! Дайте мне салоп – он в лакейской висит.
   Масуров повиновался. Юлия уехала.
   – Куда это Юлия поехала? – спросил Павел, выйдя к Масурову.
   – Право, не сказала. Вот узнаем от извозчика, как вернется. Что такое у вас вышло?
   Павел вздохнул и не в состоянии был ничего сказать. Явилась Перепетуя Петровна и рассказала Масурову, в чем дело было.
   Вернувшийся извозчик донес, что Юлия поехала к отцу. Масуров еще с полчаса пробыл у брата и по-своему успокоивал его и тетку. Павлу он говорил, что это ничего, что у него Лиза первый год, вышедши замуж, каждый день падала в обморок, что будто бы девушки, сделавшись дамами, всегда бывают как-то раздражительны, чувствительны и что только на это не надобно смотреть и много уважать. У Перепетуи Петровны он внимательно выслушал трижды рассказ о злодейских поступках племянницы и вполне согласился с нею, что Юлия даже не стоит названия благородной женщины; а потом, объяснив, что он еще не доиграл партию в бостон, отправился, куда ему нужно. Перепетуя Петровна осталась у сестры и говорила, что она пробудет у ней всю ночь и день, хоть бы от этого ее племянницу разорвало пополам, потому что для ней, Перепетуи Петровны, обязанности сестры всего дороже.
   Между тем как происходили такого рода происшествия, Владимир Андреич сидел дома и встречал Новый год один. Он слегка страдал подагрой и потому, боясь простуды, не выезжал. Семейство же свое он не хотел лишить удовольствия и отпустил Марью Ивановну с Наденькой на дворянский бал. Владимир Андреич был на этот раз в очень хорошем расположении духа. Он только сегодня поутру получил письмо из Петербурга, извещавшее его, что, наконец, нашли ему там место, и в настоящее время он рассчитывал свои средства. От заложенного в опекунский совет имения он совсем хотел отступиться. Частные долги у него были все по мелочи и по распискам. Следовательно, о них беспокоиться было нечего. Он продаст дом, экипажи, лошадей, мебель, всю домашнюю утварь, – всего будет тысяч пятнадцать, – и, следовательно, приехать в Петербург и обзавестись на первый раз будет у него с избытком. Наденьку сейчас же по приезде в Петербург выдаст замуж, а Марье Ивановне на весь домашний расход будет давать две тысячи, а остальные две тысячи на собственное удовольствие, – недурно, право, недурно!
   На этой самой мысли Владимира Андреича вошла Юлия.
   – А! Ты как появилась? Что это значит, и в бальном платье? Отчего ты не на бале?
   Юлия молча поцеловала руку отца и, бросившись в кресла, закрыла глаза платком.
   – Что с тобой, Джули? – спрашивал удивленный и несколько испуганный Владимир Андреич.
   – Я не могу с ним жить, папа.
   – С кем не можешь жить?
   – С мужем… Меня разругали, обидели… выгнали…
   Владимир Андреич сильно обеспокоился.
   – Кто тебя разругал? Кто тебя выгнал?
   – Он с своей мерзкой теткой; она говорит, что я нищая, что они меня хлебом кормят… Это ужасно, папа!
   При этих словах Юлия залилась слезами.
   – Ей-богу, ничего не понимаю! Перестань плакать-то; расскажи, что такое?
   – Сегодня поутру…
   – Ну?
   – Сегодня поутру я сбиралась ехать на бал, он – ничего… хотел ехать…
   – Дальше.
   – Потом я после обеда поехала за этим платьем; приезжаю – уж совсем не то: «Я, говорит, не могу ехать, матушка умирает…» Ну ведь, знаете, папа, она каждый день умирает.
   – Ну, конечно. Старуха полумертвая – давно бы уж ей пора в Елисейские поля[13]! Продолжай.
   – Я начала ему говорить, что это нехорошо, что я сделала платье; ну, опять ничего – согласился: видит, что я говорю правду. Совсем уж собрались. Вдруг черт приносит этого урода толстого, Перепетую, и кинулась на меня… Ах! Папа, вы, я думаю, девку горничную никогда так не браните – я даже не в состоянии передать вам. С моим-то самолюбием каково мне все это слышать!
   – Ну, что же он-то?
   – Ну, что он… как будто вы, папа, не знаете его, тюфяка; ведь он очень глуп. Я не знаю, как вы этого не видите.
   Владимир Андреич задумался и начал ходить по комнате.
   – Во-первых, тебя, стало быть, не выгоняли, а бранилась только эта дура Перепетуя. Отчего же ты сама ее не бранила?
   – Я не могу, папа. Я только и назвала ее дурой: у меня грудь захватило, и сделалась со мною по обыкновению истерика.
   Владимир Андреич снова задумался и начал ходить большими шагами по комнате.
   – Все это пустяки, – произнес он после долгого молчания. – Я сейчас выпишу его сюда и дам ему хорошую головомойку, чтоб он дурьей породе своей не позволял властвовать над женою.
   – Выпишите, папа, и поговорите, чтоб он просто не пускал в дом эту мерзавку-тетушку.
   Владимир Андреич сел и написал зятю записку следующего содержания:
   «Павел Васильич! Прошу вас покорно немедля пожаловать ко мне; мне нужно очень с вами объясниться. Надеюсь, что исполните мое желание.
   Доброжелатель ваш такой-то…»
   – Припиши и ты, Юлия, – сказал Кураев, подавая дочери записку.
   Юлия написала:
   «Павел! Приезжай сию секунду к папеньке; в противном случае ты никогда меня не увидишь».
   Человек был отправлен.
   – Есть ли вам жить-то чем? Деньги есть ли у вас? – спросил Кураев.
   – Какие, папа, деньги! На днях пятьсот рублей заняли, а теперь всего двести осталось. Вы ему поговорите о службе – служить не хочет.
   – Отчего же он не хочет?
   – Оттого, что в Москву хочет ехать; профессором, говорит, меня там сделают. Какой он профессор – я думаю, ничего и не знает.
   – Что ж, ему там обещали, что ли?
   – Я не знаю. Поговорите ему, пожалуйста; нам скоро будет нечем жить совсем.
   – То-то и есть поговорить… Самой надобно не малодушничать… Он человек добрый; из него можно, как из воску, все делать. Из чего сегодня алярму сделали! Очень весело судить вас! Где нельзя силой, надобно лаской, любовью взять… так ведь нет, нам все хочется повернуть, чтобы сейчас было по-нашему. Ну, если старуха действительно умирает, можно было бы и приостаться, не ехать, – что за важность?
   Юлия слушала выговор папеньки потупившись.
   Явился Павел.
   – Ну, что у вас там такое? Садитесь-ка сюда, – начал довольно ласково Владимир Андреич.
   Павел сел и, кажется, решительно не смел взглянуть на жену.
   – Я вас хочу попросить, Павел Васильич, – начал Владимир Андреич, – пожалуйста, не позволяйте тетке в вашем доме делать этаких комеражей!.. Что это такое? На что это похоже? Между благородными людьми, образованными, браниться… Фу ты, мерзость какая! Дочь моя так воспитана, что она решительно не только не испытала на себе, даже не видала, не слыхала ничего подобного; даже не в состоянии была передать мне всех сальных выражений: у нее язык не поворачивается! Конечно, это происходит от невежества Перепетуи Петровны – так ваша обязанность остановить ее. Вы, кажется, человек, получивший воспитание. Не нравится, не езди… Какая вам надобность в ней?
   – Она приехала к матушке.
   – Прекрасно! Так она и сиди у матушки, – на вас-то она какое имеет влияние? До вас ей какое дело? Помилуйте, в нашем образованном веке отцы родные не мешаются в семейные дела детей. Ну вот я, скажите, пожалуйста, мешался ли хоть во что-нибудь? Позволил ли я себе оскорбить вас хоть каким-нибудь ничтожным словом? Вы вежливы, а я еще того вежливее, и прекрасно.
   Павел сидел потупившись и, кажется, вполне соглашался с словами Владимира Андреича, будучи сам убежден, что Перепетуе Петровне не в свое дело не следовало мешаться.
   – Ну, что матушка-то, скажите, пожалуйста, плоха?
   – Очень слаба. Сейчас был доктор и пустил ей кровь.
   – Да, вот еще кстати. Я, признаться сказать, хотел с вами давно поговорить об этом, – начал Владимир Андреич. – Что вы с собой думаете делать? Отчего вы не служите?
   Этот вопрос очень смешал Павла.
   – Я приготовляюсь на магистра-с.
   – Что ж, вы занимаетесь? Повторяете старое, что ли, или вперед учите?
   – Ничего не делает, – подхватила Юлия.
   – Нет еще. Я буду заниматься, – отвечал Павел, совершенно сконфузившись.
   С самой свадьбы, или, лучше сказать, с самого сговора, он почти не брал книги в руки. Сначала, как мы видели, хлопотал о свадьбе и мечтал о грядущем счастии, а потом… потом… мы увидим впоследствии, что занимало ум и сердце моего героя.
   – Вот видите, что я вижу из ваших предположений, – рассуждал Владимир Андреич. – Вы еще не начали заниматься, а времени уж у вас много пропущено, а следовательно, я полагаю, что вам трудно будет выдержать экзамен. Это я знаю по себе – я тоже первые чины получал по экзаменам; так куда это трудно! Ну, положим, что вы и выдержите экзамен, что ж будет дальше?
   – Я надеюсь получить кафедру профессора.
   – Как же, то есть вас сейчас и сделают профессором после экзамена?
   – Нет еще… но большая надежда получить.
   – Так, стало быть, это пустяки – одни только надежды. Нет, Павел Васильич, на жизнь нельзя так смотреть: жизнь – серьезное дело; пословица говорится: «Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки». Полноте, батюшка, приискивайте-ка здесь место; терять время нечего, вы теперь человек женатый. Вот уж двенадцать часов. Честь имею вас поздравить с Новым годом. Малый! Дай шампанского! Вот видите, жизнь-то какова: пришел Новый год, нужно бутылку шампанского, а это стоит двенадцать рублей. Вот жизнь-то какова!
   Подали бутылку шампанского. Владимир Андреич заставил дочку выпить целый бокал, а Павла стакан, и сам тоже выпил стакан, а вслед за тем, разгулявшись, предложил детям еще, и сам тоже выпил.
   – Ну, теперь помиритесь же, да смотрите не ссориться, жить в любви. Юлия! Поцелуй мужа, да крепче, чтоб сердце мое родительское радовалось.
   Юлия подошла к мужу и, все-таки нехотя, поцеловала его, но Павел… Вино великое действие оказывает на человека. Он обхватил жену и начал целовать ее. Напрасно Юлия толкала его в грудь, напрасно делала гримасы; он не выпускал ее и целовал ее лицо, шею и грудь.
   – Браво… важно! – говорил старик. – Выпьемте еще по стакану, а ты, Юлия, еще полбокала, непременно. Чокнемтесь!
   Павел на этот раз не заставил себя упрашивать, залпом выпил стакан и совершенно ожил.
   – Батюшка! Я сделаю все, что вы прикажете! Я готов умереть для Юлии! Юлия! Я вас боготворю.
   – А тетка где?
   – Тетка у нас.
   – Я, Павел, не поеду домой, если тетка у нас, – возразила Юлия.
   – Я ее прогоню, я ее в шею вытолкаю, если хочешь.
   – В шею толкать не следует, – заметил Владимир Андреич, – а напишите ей отсюда письмо, в котором попросите ее убираться, куда ей угодно.
   – Хоть двадцать напишу, – сказал Павел.
   – И прекрасно, – сказал Владимир Андреич, – вот вам бумага.
   Павел начал писать, но, написав: «Милостивая государыня Перепетуя Петровна!» – остановился.
   – Позвольте мне вам продиктовать, – сказал Владимир Андреич.
   – Сделайте одолжение.
   Кураев начал: «Давешний ваш поступок, выходящий из всяких границ приличия, поставляет меня в необходимость попросить вас немедленно удалиться из моего дома, в который ни я, ни моя жена в противном случае не можем возвратиться, опасаясь скандалезных сцен, столь неприличных и невыносимых для каждого образованного человека».
   Павел написал и тот же час отправил это письмо к себе на дом. Бешметев еще часа два сидел у тестя. Допили всю бутылку. В припадке нежности Павел дал слово Владимиру Андреичу отказаться от своей мысли о профессорстве и завтра же начать приискивать себе должность. Возвратившийся слуга донес, что Перепетуя Петровна по получении письма тотчас же уехала.
   Павел, возвращаясь с женою домой, обхватил ее, сверх обыкновения, за талию и начал целовать.
   – Оставь, пожалуйста, завтра Бахтиарова у нас обедать: он такой милый, так любит тебя!
   – Оставлю, душа моя, оставлю, чего я для тебя не сделаю, хоть это, знаешь, для меня…
   – Что такое?
   – Так, ничего… горько немного…
   – Вот какие глупости выдумал!
   Приехав домой, они застали священника, который соборовал старуху.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация