А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Умышленное обаяние" (страница 1)

   Ирина Кисельгоф
   Умышленное обаяние

   Саша

   Моя мать умела мечтать, я узнала об этом случайно. Она была скрытной; я, пожалуй, в нее. Мы увидели Венецию по телевизору, и я навсегда запомнила ненастную, сумрачную страну. Пасмурное небо, косой дождь, хмурые дома, свинцовая вода по колено, люди в прозрачных дождевиках и синих полиэтиленовых пакетах до бедер. Вода разлилась по улицам, ее не ждали. Редкие прохожие, пустые дворцы, узкие ленты тусклых каналов, промозглая сырость. Венеция казалась отстраненной и печальной, но все же она была прекрасна. Такие лица запоминаешь сразу, потом они снятся ночами. Неприветливая Венеция похожа на мою мать.
   – Как бы мне хотелось туда попасть, – сказала она тогда.
   Ее глаза были сухими, в голосе тоска. Она предчувствовала: ей там никогда не бывать. Сейчас я поняла – мне тоже. Я всегда сожалею о том, что прошло, и жду того, что будет. А может, я тоскую по тому, что никогда не случится… Наверное, так, хотя я привыкла думать иначе. Но все же я скорее счастлива, моя мать – нет. Мне остается надежда, ей – уже ничего.
   Меня приучили ждать что-то особенное.
   – Хочешь узнать нездешние, жаркие края? – спросил Володя, мамин двоюродный брат. – Прямо сейчас?
   – Да!
   Он взял бабушкин веер и отломил тонкую резную пластину от опахала.
   – Что ты делаешь? – испугалась я. – Мама будет ругаться.
   – Вали на меня, – засмеялся он. – Все равно им никто не пользуется. Закрой глаза и рот.
   Он чиркнул спичкой, желтое пламя лизнуло обломок.
   – Шурка! Глаза закрой!
   Я зажмурилась и почувствовала странный, ни на что не похожий запах. Он растекся в моих легких и остался в памяти навсегда вместе с рисунком небывалых алых цветов на пергаментном шелке веера. Так аромат нездешних краев сложился с запахами сандала и неотвратимого наказания.
   – Нерон сжег в память жены драгоценный ладан. Весь Рим им пропах.
   Я услышала голос Володи и открыла глаза. Он сидел, поджав под себя ноги. Как турок. На полу рядом с ним чашка жгучего, горячего кофе. Запах умершей женщины остался в истории надолго, в моей истории я помню Володю таким. От него я узнала, как чувствовать аромат кофе. Володя служил в торговом флоте и привозил его со всех концов света. Даже зеленый, очищенный. Мы сушили его и жарили до красно-коричневого цвета дерева ажига. Володя научил меня пить кофе с пряностями, и я увидела далекие страны, в которых он побывал, под ворожбу аромата размолотых в пыль и заваренных кипятком кофейных зерен и трав. Кофе и Володин голос стали моим волшебным фонарем. Вернее, калейдоскопом. Повернешь его – янтарно-голубая Балтика и остров Рюген, повернешь еще раз – бронзово-красный Тунис и руины Карфагена, еще раз – Молуккское море и радужная цепь островов. Чего еще желать?
   От него я узнала об эфиопском пастухе Калди, что попробовал красных зерен кофе и стал счастливым. Может, поэтому я так люблю кофейную магию? Кофе – мой эрзац счастья? Или оно настоящее? А может, моя привязанность к запахам стала неволей?
   – За какао-бобы можно было выручить немало рабов, – смеялся Володя. Это так?
   Он готовил какао без молока и сахара, добавляя в него кайенский перец. Я хорошо это помню. Как в первый раз… Володя, смеясь, протянул мне дымящуюся кружку. Я отпила глоток, и чоколатль меня задушил. В неволе нечем дышать.
   Володя рассказывал, меня ворожил его голос. Я и сейчас вижу пурпурные елочные шишки имбиря и его антропозооморфные корни. Я мысленно останавливаюсь, чтобы рассмотреть терракотовые папильотки корицы и морщинистую кожу мускатного ореха. Я узнаю маслянистые на ощупь, смуглые стручки ванили и четырехзубые бутоны цветков гвоздичного дерева. Моя жизнь скучна, пряности ее обостряют.
   Володя был мечтатель, и он морочил мне голову – так считала моя мать. Она ворчала, он ее обнимал, его прощали, доставалось мне, но после его отъезда. Я так по нему тоскую… Так, что хочется плакать.
   – Я веер сломал, – позже сказал Володя; я сжалась, мать равнодушно отмахнулась. За веер меня никто не бранил, но странный страх остался со мной навсегда. Теперь все мои мечты имеют запах с легким привкусом вины.
   Я ловлю свои мечты в одиночестве. Моя мать всегда патологически боялась за меня. Она не ждет от будущего ничего хорошего – этот страх прилипает, его невозможно отмыть. Со времени школы постоянные допросы – кто звонил, что сказали, куда идешь, кто твои друзья? Я научилась укрывать свою жизнь от матери, потом это стало привычкой. С теми, кто меня провожал, я расставалась не у подъезда, а у глухого торца дома. В нем не было окон, в моей личной жизни – тоже.
   – Ты меня стыдишься? – спросил один из парней.
   – Нет, – неуверенно ответила я. Больше мы не встречались.
   Мать уехала, моя жизнь изменилась, но не существенно.
   Никто не понимает – ждать то, чего еще нет, означает ожидание того, что может никогда не случиться. Если, конечно, не проецировать в будущее прожитую жизнь со всеми ее ошибками. Но мое прошлое присутствует в будущем всегда. Значит, то, чего ждешь, обязательно произойдет. Нерадостная перспектива. Для меня.
   Почему я жалею о прошлом, если в нем ничего нет? Привычка?
* * *
   Я люблю кафе «Кофе без сахара», и ради него делаю крюк по дороге домой. Маленькое заведение спрятали на втором этаже огромного супермаркета, но его легко найти. Оно смешивает, нагревает и распыляет вихревые потоки запахов экваториального пояса. Запахи складывают карту мира, воображение осваивает его территории. Ты идешь по морям и континентам своей фантазии вслед за левантийскими, португальскими и голландскими моряками. Запахи взламывают границы, открывая страны в предвзятом, фантастическом свете. И неважно, если ты вычитал, что ибис – просто дикая птица; лотос – обыкновенный лук; Нил – рыжая вода; у пальмы вид хилой метелки, а нопаль – всего лишь кактус. Напротив, воображению хочется верить россказням арабских торговцев о тайных уловках и оберегах сборщиков ароматов, спасающих от гнева местных хранителей. Натуральные сухие духи́ стоят недешево даже сейчас, а в прошлом были дороже золота.
   Я люблю «Кофе без сахара», но оттягиваю встречу, бродя среди полок с продуктами, укрывающими свой запах за герметичными упаковками. Меня манит предчувствие тайны, а не ее разгадка. Тайна щекочет ноздри своим неочевидным присутствием, нырнувшим вниз со второго этажа. Чем ближе кофейная лавка пряностей, тем сильнее ощущения. Я еще только иду к ней, а мое воображение уже пробует красные ягоды кофе вместе с пастухом Калди, чтобы сделать меня счастливой. И лишь на пороге кофейни я делаю вдох, горячий и жгучий, как глоток чоколатля с перцем чили, чтобы узнать, сколько стоит неволя.
   Разгадка тайны сухих духо́в – испытание вкуса. Но разгадка вкуса – первая ступень, она отрывается от языка, как от ракеты, и уносит воображение к новым тайнам ядов и галлюциногенов, скрытых в сердцевине многих из них. Увлечение тайной рождает эйфорию и желание пробовать вновь и вновь. Страсть к неотсюдности вкуса играет настроением, памятью, меняет сознание и убивает чувства. Может, обесчувствие делает тайну дороже золота?
   Кладовая кофе на втором этаже супермаркета – скромнее не бывает, ее стена у барной стойки оклеена дешевыми фотообоями. Узкая полоска белого песка, синий океан, три зеленые пальмы. И ни одного человека. Тропический остров без человека и кофе без сахара. Самое то.
   Сегодня я заказала кофе по-турецки. В этой кофейне его готовят в песчаной бане, закопав медные джезвы в триста пятьдесят градусов по Цельсию. У такого кофе характер воинственного янычара, которому дозволена лишь одна слабость – любовь к экзотическим пряным духам. Ярость турецкого пехотинца вскипает пузырчатой пенкой и пахнет не только каленой арабикой, но и коричными палочками, гвоздикой, ванилью и кардамоном. Это трогает и восхищает одновременно. Я всегда улыбаюсь, смакуя вкус его ахиллесовой пятки.
   В кафе есть пара официантов, но я заказываю кофе баристе, чтобы видеть, как трижды вскипает пенка. Если бариста схалтурит, я не почувствую паленой горчинки джавы, ее похоронят разогретые Цельсием специи. Чтобы поймать ускользающую гармонию, приходится ждать четверть часа у стойки, один глаз – на пенку, другой, к примеру, – на желтые, зеленые, оранжевые и голубые ликеры «Кюрасао». Апельсиновые корки, вымоченные в коньяке или роме, как нельзя больше подходят к фотообоям, где на маленьком антильском острове растут пальмы.
   Я наблюдала за алхимией кофе, когда воздух, нагретый калорифером, покачнулся, пахнув натуральной кожей. Я скосила глаза – животный запах дубленой шкуры обернулся парнем. Под мышкой свернутая мокрая замшевая куртка, рукава свитера закатаны. Нос горбинкой, глаза прищурены, на смуглой коже руки видны редкие черные волоски. Парень разглядывал батареи бутылок неподвижно, точно целился. Бариста достал из песка джезву, и я услышала, как молния чужой куртки звякнула рикошетом о витринное стекло. Запах кожи исчез, заместившись привычными запахами кофейни. Я осталась, пенка должна подняться еще дважды.
   – Ваш кофе, – бариста поставил поднос на стойку.
   Я оглянулась в поисках, куда бы присесть. Свободных столиков не оказалось, свободных мест – предостаточно. Можно было остаться у бара, но я заметила парня с хищной горбинкой. Он сидел один за столиком и разглядывал толстую книгу. Я подошла к нему.
   – Не занято?
   – Нет. – Он бросил короткий взгляд и вернулся к книге.
   Парень рассматривал нарисованную тушью утку. Я положила пальто на свободный стул и села, утка превратилась в зайца. Я наклонила голову влево, заяц обернулся уткой. Я перевела взгляд на другой рисунок, белка трансформировалась в лебедя, лебедь – в белку. Своеобразно.
   Я всегда закрываю глаза, перед тем как попробовать кофе. Это включено в ритуал. Но сегодня не тот случай. Мне не повезло. В автобусах и ресторанах люди всегда выбирают одиночество без соседей. Я – не исключение. Удовольствие – интимная вещь, его следует искать без случайных людей. Хотя какая разница? Я закрыла глаза и вдохнула; гвоздика сложилась с резким запахом кофейных бобов и кардамона, закамуфлировав присутствие фальшивой корицы. Моего янычара стоило похвалить. Это опасный прием. Кассия дешевле, зато в ней полно кумарина. Можно и отравиться.
   Любитель рисунков-хамелеонов был одет стильно, но его одежда выглядела скорее дешевой. Кроме черной куртки, небрежно наброшенной на спинку стула. Он кинул на меня мимолетный взгляд, но я успела обнаружить несоответствие. Его глаза были серыми и миндалевидными одновременно. Так нечасто бывает. По крайней мере, мне такого видеть не доводилось.
   – У вас всегда ливень в феврале? – глядя в книгу, вдруг спросил он.
   Я вспомнила пятна туши февральского ливня на его армейских ботинках и подумала – завтра уже весна. Смешно! Смена сезона ровно в четыре нуля.
   – Я ноги промочил, – не поднимая глаз, улыбнулся парень. Это было так странно.
   – Я тоже, – неожиданно для себя ответила я и тут же пожалела.
   Я намеренно пришла в кафе получить свою порцию удовольствия без никого, незнакомца стоило отослать подальше, но вместо этого я зачем-то сказала: «Я тоже».
   – Можно меню?
   Я подвинула меню пальцем и отвернулась к трем пальмам. Они манили безлюдным пляжем в эпицентре февральского ливня. Я не люблю зиму, тем более нашу. В нашем климате она никогда не вырастает, оставаясь маленькой девочкой в детском чепчике из снежного кружева. В городе, откуда я родом, зима – крепкий, злющий мужик в толстой сугробной шубе. Он носит с собой фляжку, в которой булькают сорокаградусные морозы, настоянные на заснеженных крышах, мерзлых улицах и звенящем от мороза прозрачном воздухе. Здесь февральский коктейль пахнет кальвадосом из зимних яблок и отдает ароматом апельсиновых корок. Но все же он бодрит куда лучше коньяка. И неважно, что ноги промокают. Дома всегда есть горячий цейлонский чай и своя кладовая тропических запахов.
   – Здесь нормальная еда есть? – я услышала чужой голос и очнулась.
   – Здесь нет еды, она в кафе напротив.
   – Тогда что вы здесь делаете? – Он снова улыбнулся, углы его губ натянули носогубный треугольник парусом.
   – Пью. – Я почему-то вспомнила «Тамань».
   Он оглянулся в сторону фастфуда.
   – Это кто? На рисунке? Осел или тюлень? – спросила я.
   – Иллюзии воображения. Не стоит с ними шутить, – ответил он, вернувшись ко мне.
   – И почему же?
   Я подняла брови, он улыбнулся. Его улыбка трансформировалась в кораблик с парусом. Я моргнула, улыбка исчезла вместе с корабликом. Точно, решила я. Никаких корабликов и в помине нет.
   Из-под пальм вышел официант и появился у нашего столика.
   – Две кружки глинтвейна.
   – Все?
   – Еще что-нибудь?
   Человек, прибывший из мест, где не бывает февральских ливней, обращался ко мне. Я молча пересчитала пальмы. Пальм было все так же три, их искусственная листва глянцевела искусственным солнцем. Официант ушел, не дождавшись ответа.
   – Не любите горячую воду?
   – Только смотрю.
   – Я понял. Ваш кофе остывает.
   – Вы заговорили первым, – скучно ответила я. – Если вы заметили, мужчин здесь больше, чем меньше. Какая разница, за какой столик садиться?
   Он замолчал, я стала смаковать пятку турецкого пехотинца, потянув пенку из фарфоровой чашечки. Мне не стоит раздражаться по пустякам, всегда можно прийти сюда еще раз. Я вдруг поймала себя на том, что не чувствую вкуса кофе, а просто пью. Меня беспокоило… Я украдкой взглянула на чужие руки, лежащие на столешнице, и поняла. Мое воображение заворожили черные редкие волоски на смуглых предплечьях. Они выглядели даже… Даже эротично. Какая чушь! Я отпила еще глоток кофе и перевела взгляд на фотообои. Две пальмы склонились друг к другу, одна из трех явно лишняя.
   – Там всегда полдень… – Он смотрел туда же, куда и я.
   – Хорошо.
   – Скучно.
   – Ваш глинтвейн, – официант поставил на стол кружки, их терпкий аромат убил запахи османского лучника и черной замши. Янычар сдался почти без боя. Жаль. Цена моего кофе не запредельная, но мне хочется думать, что его собирали с земли и шелушили серебристую шкурку вручную. Иными словами, лучше полковник-чорбаджи, чем его денщик.
   Мы проследили за официантом глазами, он скрылся под приглашением в жаркое лето без сезонов дождей. Дверь за ним закрылась, отрезав путь к тропическим островам. Мне стало смешно и немного грустно. Маленькая, неприметная дверца чулана папы Карло вела к неведомым берегам. Надо только повернуть ручку, и перед тобой заплещется безбрежное южное море.
   – За смену времени, – он придвинул кружку с глинтвейном ко мне и сложил губами кораблик.
   Я снова вспомнила «Тамань» и повела плечами. Хамить не стоит. Перекинемся словами и распрощаемся. Я попробовала глинтвейн и поморщилась. Немецкое варево перемололо все вкусы и запахи в абракадабру, сохранив в сухом остатке только ром.
   – У вас нет мобильника? – спросил он.
   – А что?
   – Мне нужно сбросить вызов. У моего батарея села. Это не займет ни времени, ни денег. Обещаю.
   Я заколебалась, никогда не даю своих вещей посторонним.
   – Это важно. – Его серые глаза сощурились, потянувшись к вискам.
   Я рефлекторно отвернулась, мой взгляд заскользил по лощеной бумаге фотообоев и остановился на белой пене прибоя. Я вдруг попала в волну, застывшую копией южного моря вне времени и пространства. Прямо в море была вырезана дверца, где исчезали официанты. Магическая дверца захлопнулась, ключника не предвиделось.
   Сотовый телефон вернулся ко мне прежде, чем я успела пожалеть. Но я никогда не давала своих вещей посторонним. Так странно.
   – Вас как зовут?
   – Александра.
   – И в паспорте так же? – засмеялся он.
   У него были мелкие белые зубы, совпавшие с горбинкой, смуглой кожей, миндальными глазами и животным запахом черной замши. Они вложились друг в друга, как матрешки. Но оставалось неясным, где сердцевина, начало или конец, разматывающие воображение. Чтобы увидеть, нужны параллели.
   – А вас? – смеясь, спросила я.
   – Марат.
   Вот и конечная нота. У букета появилось настроение, но серый цвет радужки никак не встраивался в картинку. Я вдруг подумала о скандинавской обжарке конголезской робусты. Осло-тюлень. Что-то в этом духе.
   – Где вы работаете? – спросил он.
   – В больнице врачом, – нехотя ответила я. – А вы где?
   – Нигде. – Он держал кружку длинными тонкими пальцами. Такие пальцы бывают у людей с синдромом Марфана.
   – И на что вы живете? – без интереса спросила я.
   – Подрабатываю понемногу. Еще по глотку глинтвейна? – Он смотрел на кружку, к которой я почти не притронулась.
   – Нет.
   Мне внезапно стало скучно. Смертельно скучно. Со мной такое бывает. Мы одновременно споткнулись на равностороннем молчании. Оставалось только слушать тишину, равную четырем нулям. Нужно было уходить.
   – Мне домой, – решительно сказала я.
   – Вы не допили свой кофе, – он улыбнулся, глядя в книгу.
   – Не люблю холодную воду.
   Я не взяла перчатки, мне пришлось засунуть руки в карманы пальто. В одном из них лежал клочок бумаги, на нем номер телефона и подпись «Марат». Я засмеялась. У сероглазого парня по имени Марат были волосы цвета кофейных зерен итальянской обжарки. Почти черные. Осло-тюлень – это забавно.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация