А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Архипелаг ГУЛАГ. Книга 2" (страница 50)

   Глава 20
   Псовая служба

   Служба, связанная с собаками. – А как их называть? – Генералы ГУЛАГа. Завенягин. Антонов. – Почему мы не всматриваемся в тюремщиков. – Моральный отбор в МВД. – Лицемерный совет Дзержинского. – «Старый чекист». – Разница между чекистом и лагерщиком. – Обучение лагерщиков в 20–30-х годах. – Человеколюбия не получилось. – Общие черты лагерщиков. – Безграничная власть. – Во всём превосходство. – Спесь. – Тупость. – Вот моё поместье, и я пролетарий. – Бездарность. – Самодурство. – Уроки пения от крепостного. – Ощущение вотчины. – Универсальное стяжательство. – Их преимущества по самой службе. – Использование прислуги и обслуги. – Воровство из пайка заключённых. – Воровство по лагерному хозяйству, использование хоздвора. – Воровство с производства. – Похоть и возможности её. – Злость и жестокость. – «Здесь телеграфные провода кончились!» – Садизм. – Почему выражение недовольное? – Как же умело отбирают их из человечества! – Расправа с медсестрою в Ахтме. – Перечень палачей. – Трофеи и попойки Мамулова. – Примеры хороших лагерщиков. – Подполковник Цуканов. – Свидетельство об инженер-полковнике Мальцеве. – «Хорошие» лагерщики в понимании благонамеренных. – Тогда хороши, когда в лагерь садятся.
   Гулаговские унтеры. – Те же качества в уменьшенном виде. – Сочувственные надзиратели. – Надзиратели-ветераны. – Призванные военного времени. – Старшина Ткач в Экибастузе.
   Вохра и виды её служб. – Конвой и убивши прав. – Безпрекословность отношений с зэками. – Произвол офицеров Вохры. – Как сгорели лагпункты на реке Вишере. – Военкоматский отбор конвойных войск. – Размягчение состава Вохры в годы советско-германской войны. – Стрелок Вохры Самшель. – И служба – «срок». – Конвоиры и женщины на женских лагпунктах. – Самоохрана. Её жестокость. – Самоохранник Кузьма. – Самоохранник Лунин.
   Не в нарочитое хлёсткое оскорбление названа так глава, но обязаны мы и придерживаться лагерной традиции. Рассудить, так сами они этот жребий выбрали: служба их – та же, что у охранных собак, и служба их связана с собаками. И есть даже особый устав по службе с собаками, и целые офицерские комиссии следят за работой отдельной собаки, вырабатывают у неё хорошую злобность. И если содержание одного щенка в год обходится народу в 11 тысяч дохрущёвских рублей (овчарок кормят питательней, чем заключённых)[192], то содержание каждого офицера – не паче ли?
   А ещё на протяжении всей этой книги испытываем мы затруднение: как вообще их называть? «Начальство, начальники» – слишком общо, относится и к воле, ко всей жизни страны, да и затёрто уж очень. «Хозяева» – тоже. «Лагерные распорядители»? – обходное выражение, показывающее нашу немощь. Называть их прямо «псы», как в лагере говорят? – как будто грубо, ругательно. Вполне в духе языка было бы слово лагерщики: оно так же отличается от «лагерника», как «тюремщик» от «тюремника», и выражает точный единственный смысл: те, кто лагерями заведуют и управляют. Так испросив у строгих читателей прощения за новое слово (оно не новое совсем, раз в языке оставлена для него пустая клетка), мы его от времени ко времени будем употреблять.
   Так вот о ком эта глава: о лагерщиках (и тюремщиках сюда же). Можно бы с генералов начать, и славно бы это было – но нет у нас материала. Невозможно было нам, червям и рабам, узнать о них и увидеть их близко. А когда видели, то ударяло нам в глаза сияние золота, и не могли мы разглядеть ничего.
   Так, ничего мы не знаем о сменявших друг друга начальниках ГУЛАГа – этих царях Архипелага. А уж попадётся фото Бермана или словечко Апетера – мы их тут же подхватываем. Знаем вот «гаранинские расстрелы» – а о самом Гаранине не знаем. Только знаем, что было ненасытно ему одни подписи ставить; он, по лагерю идя, и сам из маузера стрелять не брезговал, чья морда ему не выходила. Пишем вот о Кашкетине – а в глаза того Кашкетина не видели (и слава Богу). О Френкеле подсобрался материальчик, а об Аврааме Павловиче Завенягине – нет. Его, покойника, с ежовско-бериевской компанией не захоронили, о нём смакуют газетчики: «легендарный строитель Норильска»! Да уж не сам ли он и камни клал? Легендарный вертухай, то верней. Сообразя, что сверху любил его Берия, а снизу очень о нём хорошо отзывался эмведешник Зиновьев, полагаем, что зверь был отменный. А иначе б ему Норильска и не построили.
   Вот об Антонове, начальнике Енисейского лагеря, спасибо, написал нам инженер Побожий[193]. Эту картинку мы всем советовали бы прочесть: разгрузку лихтеров на реке Таз. В глуби тундры, куда дорога ещё не пришла (да и придёт ли?), египетские муравьи тянут паровозы на снег, а наверху на горке стоит Антонов, обозревает и срок даёт на разгрузку. Он по воздуху прилетел, по воздуху сейчас улетит, свита пляшет перед ним, куда твой Наполеон, а личный повар тут же на раскладном столике, среди полярной мерзлоты, подаёт ему свежие помидоры и огурчики. И ни с кем, сукин сын, не делится, всё суёт себе в утробу.
   В этой главе подлежат нашему обзору от полковника и ниже. Потолкуем маленько об офицерах, там перейдём к сержантам, скользнём по стрелковой охране – да и того будет с нас. Кто заметил больше – пусть больше напишет. В том наша ограниченность: когда сидишь в тюрьме или лагере – характер тюремщиков интересует тебя лишь для того, как избежать их угроз и использовать их слабости. В остальном совсем тебе не хочется ими интересоваться, они твоего внимания недостойны. Страдаешь ты сам, страдают вокруг тебя несправедливо посаженные, и по сравнению с этим снопом страданий, на который не хватает твоих разведенных рук, – что тебе эти тупые люди на должности псов? их мелкие интересы? их ничтожные склонности? их служебные успехи и неуспехи?
   А теперь с опозданием спохватываешься, что всматривался в них мало.
   Уж не спрашивая о даровании – может ли пойти в тюремно-лагерный надзор человек, способный хоть к какой-нибудь полезной деятельности? – зададим вопрос: вообще может ли лагерщик быть хорошим человеком? Какую систему морального отбора устраивает им жизнь? Первый отбор – при зачислении в войска МВД, в училища МВД или на курсы. Всякий человек, у кого хоть отблеск был духовного воспитания, у кого есть хоть какая-то совестливая оглядка, различение злого и доброго, – будет инстинктивно, всеми мерами отбиваться, чтобы только не попасть в этот мрачный легион. Но допустим, отбиться не удалось. Наступает второй отбор: во время обучения и первой службы само начальство приглядывается и отчисляет всех тех, кто проявит вместо воли и твёрдости (жестокости и безсердечия) – расхлябанность (доброту). И потом многолетний третий отбор: все, кто не представляли себе, куда и на что идут, теперь разобрались и ужаснулись. Быть постоянно орудием насилия, постоянным участником зла! – ведь это не каждому даётся и не сразу. Ведь топчешь чужие судьбы, а внутри что-то натягивается, лопается – и дальше уже так жить нельзя! И с большим опозданием, но люди всё равно начинают вырываться, сказываются больными, достают справки, уходят на меньшую зарплату, снимают погоны – но только бы уйти, уйти, уйти!
   А остальные, значит, втянулись? А остальные, значит, привыкли, и уже их судьба кажется им нормальной. И уж конечно полезной. И даже почётной. А кому-то и втягиваться было не надо: они с самого начала такие.
   Благодаря этому отбору можно заключить, что процент безсердечных и жестоких среди лагерщиков значительно выше, чем в произвольной группе населения. И чем дольше, чем непрерывнее и отметнее человек служит в Органах, тем с большей вероятностью он – злодей.
   Мы не упускаем из виду возвышенных слов Дзержинского: «Кто из вас очерствел, чьё сердце не может чутко и внимательно относиться к терпящим заключение – уходите из этого учреждения!» Однако мы не можем никак соотнести их с действительностью. Кому это говорилось? И насколько серьёзно? – если при этом защищался Косырев (Часть Первая, глава 8)? И кто этому внял? Ни «террор как средство убеждения», ни аресты по признаку «сомнительности», ни расстрелы заложников, ни ранние концлагеря за 15 лет до Гитлера – не дают нам как-то ощущения этих чутких сердец, этих рыцарей. И если кто за эти годы уходил из Органов сам, то как раз те, кому Дзержинский предлагал остаться, – кто не мог очерстветь. А кто очерствел или был чёрств – тот-то и остался. (Да может, в другие разы Дзержинский подавал совет совсем другой, да у нас цитатки нет.)
   Как прилипчивы бывают ходячие выражения, которые мы склонны усваивать, не обдумав и не проверив. Старый чекист! – кто не слышал этих слов, произносимых протяжно, в знак особого уважения. Если хотят отличить лагерщика от неопытных, суетливых, попусту крикливых, но без бульдожьей хватки, говорят: «А начальник там ста-арый чекист!» (Ну, например, как тот майор, который сжёг кандальную сонату Клемпнера.) Сами чекисты и пустили это словечко, а мы повторяем его бездумно. «Старый чекист» – ведь это, по меньшей мере, значит: и при Ягоде оказался хорош, и при Ежове, и при Берии, всем угодил.
   Но не разрешим себе растечься и говорить о «чекистах вообще». О чекистах в собственном смысле, о чекистах оперативно-следственного направления глава уже была. А лагерщики любят только звать себя чекистами, только тянутся к тому званию или с тех должностей пришли сюда – на отдых, потому что здесь не треплются их нервы и не расшатывается здоровье. Их здешняя работа не требует ни того развития, ни того активного злого давления, что там. В ЧКГБ надо быть острым и попасть обязательно в глаз, в МВД достаточно быть тупым и не промахнуться по черепу.
   С огорчением, но не возьмёмся мы объяснять, почему лозунг «орабочения и окоммунизирования состава лагерных работников»[194], успешно проведенный в жизнь, не создал на Архипелаге этого трепетного человеколюбия по Дзержинскому. С самых ранних революционных лет на курсах при Центральном Карательном Отделе и губкаротделах готовился для тюрем и для лагерей младший адмстройсостав (то есть внутренний надзор) «без отрыва от производства» (то есть уже служа в тюрьмах и лагерях). К 1925 только 6 % осталось царского надзорсостава. А уж средний лагерный комсостав и прежде того был полностью советский. Они продолжали учиться: сперва на факультетах права Наркомпроса (да, Наркомпроса! и не безправия, а – права!), с 1931 это стали исправтрудотделения Институтов права НКЮ в Москве, Ленинграде, Казани, Саратове и Иркутске. Выпускалось оттуда 70 % рабочих и 70 % коммунистов! С 1928 постановлением Совнаркома и никогда не возражающего ЦИКа ещё были расширены и режимные полномочия этих орабоченных и окоммунизированных начальников мест заключения[195], – а вот поди ж ты, человеколюбия почему-то не получилось! Пострадало от них миллионов людей куда больше, чем от фашистов, – да ведь не пленных, не покорённых, а – своих соотечественников, на родной земле.
   Кто это нам объяснит?
* * *
   Сходство жизненных путей и сходство положений – рождает ли сходство характеров? Вообще – нет. Для людей, значительных духом и разумом, – нет, у них свои решения, свои особенности, и очень бывают неожиданные. Но у лагерщиков, прошедших строгий отрицательный отбор – нравственный и умственный, – у них сходство характеров разительное, и вероятно, без труда мы сумеем проследить их основные всеобщие черты.
   Спесь. Он живёт на отдельном острове, слабо связан с далёкой внешней властью, и на этом острове он – безусловно первый: ему униженно подчинены все зэки, да и вольные тоже. У него здесь – самая большая звезда на погонах. Власть его не имеет границ и не знает ошибок: всякий жалобщик всегда оказывается неправ (подавлен). У него – лучший на острове дом. Лучшее средство передвижения. Приближённые к нему следующие лагерщики тоже весьма возвышены. А так как вся предыдущая жизнь не заложила в них ни искры критической способности – то им и невозможно понять себя иначе как особую расу – прирождённых властителей. Из того, что никто не в силах сопротивляться, они выводят, что крайне мудро властвуют, что это – их талант («организационный»). Каждый день и каждый обиходный случай даёт им зримо видеть своё превосходство: перед ними встают, вытягиваются, кланяются, по зову их не подходят, а подбегают, с приказом их не уходят, а убегают. И если он (БАМлаг, Дукельский) выходит к воротам посмотреть, как, замыкаемая овчарками, идёт колонна грязного сброда его рабочих, то сам плантатор – в белоснежном летнем костюме. И если они (Унжлаг) надумали поехать верхом осмотреть работы на картофельном поле, где ворочаются женщины в чёрных одеждах, увязая в грязи по пузо, и пытаются копать картошку (впрочем, вывезти её не успеют и весной перекопают на удобрение), – то в начищенных своих сапогах и в шерстяных безупречных мундирах они проезжают, элегантные всадники, мимо утопающих рабынь как подлинные олимпийцы.
   Из самодовольства всегда обязательно следует тупость. Заживо обожествлённый всё знает доконечно, ему не надо читать, учиться, и никто не может сообщить ему ничего, достойного размышления. Среди сахалинских чиновников Чехов встречал умных, деятельных, с научными наклонностями, много изучавших местность и быт, писавших географические и этнографические исследования – но даже для смеха нельзя представить себе на всём Архипелаге одного такого лагерщика! И если Кудлатый (начальник одной из устьвымских командировок) решил, что выполнение государственных норм на 100 % ещё не есть никакие сто процентов, а должно быть выполнено его (взятое из головы) сменное задание, иначе всех сажает на штрафной паёк, – переубедить его невозможно. Выполнив 100 %, все получают штрафной паёк. В кабинете Кудлатого – стопы ленинских томов. Он вызывает В. Г. Власова и поучает: «Вот тут Ленин пишет, как надо относиться к паразитам». (Под паразитами он понимает заключённых, выполнивших только 100 %, а под пролетариатом – себя. Это у них в голове укладывается рядом: вот моё поместье, и я пролетарий.)
   Да старые крепостники были образованны не в пример: они ж многие в Петербургах учились, а иные и в Геттингенах. Из них, смотришь, Аксаковы выходили, Радищевы, Тургеневы. Но из наших эмведешников никто не вышел и не выйдет. А главное – крепостники или сами управляли своими имениями, или хоть чуть-чуть в хозяйстве своём разбирались. Но чванные офицеры МВД, осыпанные всеми видами государственных благ, никак не могут взять на себя ещё и труд хозяйственного руководства. Они ленивы для этого и тупы. И они обволакивают своё безделье туманом строгости и секретности. И так получается, что государство (отнюдь не всегда управлявшееся с самого верха, история это поймёт: очень часто именно средняя прослойка своей инерцией покоя определяла государственное не-развитие) вынуждено рядом со всей их золотопогонной иерархией воздвигать ещё такую же вторую из трестов и комбинатов. (Но это никого не удивляло: что в стране у нас не дублируется, начиная с самой власти советов?)
   Самовластие. Самодурство. В этом лагерщики вполне сравнялись с худшими из крепостников XVIII и XIX веков. Безчисленны примеры безсмысленных распоряжений, единственная цель которых – показать власть. Чем дальше в Сибирь и на Север – тем больше, но вот и в Химках, под самой Москвой (теперь уже – в Москве), майор Волков замечает 1 мая, что зэки не веселы. Приказывает: «Всем веселиться немедленно! Кого увижу скучным – в кондей!» А чтоб развеселить инженеров – шлёт к ним блатных девок с третьим сроком, петь похабные частушки. Скажут, что это – не самодурство, а политическое мероприятие, хорошо. В тот же лагерь привезли новый этап. Один новичок, Ивановский, представляется как танцор Большого театра. «Что? Артист? – свирепеет Волков. – В кондей на двадцать суток! Пойди сам и доложи начальнику ШИЗО!» Спустя время позвонил: «Сидит артист?» – «Сидит». – Сам пришёл?» – «Сам». – «Ну выпустить его! Назначаю его помкоменданта». (Этот же Волков, мы уже писали, велел остричь наголо женщину за то, что волосы красивые.)
   Не угодил начальнику ОЛПа хирург Фустер, испанец. «Послать его на каменный карьер!» Послали. Но вскоре заболел сам начальник, и нужна операция. Есть другие хирурги, можно поехать и в центральную больницу, нет, он верит только Фустеру! Вернуть Фустера с карьера! Будешь делать мне операцию! (Но умер на столе.)
   А у одного начальника вот находка: з/к инженер-геолог Козак, оказывается, имеет драматический тенор, до революции учился в Петербурге у итальянца Репетто. И начальник лагеря открывает голос также и у себя. 1941–42 годы, где-то идёт война, но начальник хорошо защищён бронью и берёт уроки пения у своего крепостного. А тот чахнет, доходит, посылает запросы о своей жене, и жена его О. П. Козак из ссылки ищет мужа через ГУЛАГ. Розыски сходятся в руках начальника, и он может связать мужа и жену, однако не делает этого. Почему? Он «успокаивает» Козака, что жена его… сослана, но живёт сытно (педагог, она работает в Заготзерно уборщицей, потом в колхозе). И – продолжает брать уроки пения. Когда в 1943 году Козак уже совсем при смерти, начальник милует его, помогает сактировать и отпускает умереть к жене. (Так ещё не злой начальник?)
   Всем лагерным начальникам свойственно ощущение вотчины. Они понимают свой лагерь не как часть какой-то государственной системы, а как вотчину, безраздельно отданную им, пока они будут находиться в должности. Отсюда – и всё самовольство над жизнями, над личностями, отсюда и хвастовство друг перед другом. Начальник одного кенгирского лагпункта: «А у меня профессор в бане работает!» Но начальник другого лагпункта, капитан Стадников, режет под корень: «А у меня – академик дневальным, параши носит!»
   Жадность, стяжательство. Это черта среди лагерщиков – самая универсальная. Не каждый туп, не каждый самодур – но обогатиться за счёт безплатного труда зэков и за счёт государственного имущества старается каждый, будь он главный в этом месте начальник или подсобный. Не только сам я не видел, но никто из моих друзей не мог припомнить безкорыстного лагерщика, и никто из пишущих мне бывших зэков тоже не назвал такого.
   В их жажде как можно больше урвать никакие многочисленные законные выгоды и преимущества не могут их насытить. Ни высокая зарплата (с двойными и тройными надбавками «за полярность», «за отдалённость», «за опасность»). Ни – премирование (предусмотренное для руководящих сотрудников лагеря 79-й статьёй Исправительно-трудового кодекса 1933 года – того самого Кодекса, который не мешал установить для заключённых 12-часовой рабочий день, и без воскресений). Ни – исключительно выгодный расчёт стажа. (На Севере, где расположена половина Архипелага, год работы засчитывается за два, а всего-то для «военных» до пенсии надо 20 лет. Таким образом, окончив училище 22-х лет, офицер МВД может выйти на полную пенсию и ехать жить в Сочи в 32 года!)
   Нет! Но каждый обильный или скудный канал, по которому могут притекать безплатные услуги, или продукты, или предметы, – всегда используется каждым лагерщиком взагрёб и взахлёб. Ещё на Соловках начальники стали присваивать себе из заключённых – кухарок, прачек, конюхов, дровоколов. С тех пор никогда не прерывался (и сверху никогда не запрещался) этот выгодный обычай, и лагерщики брали себе также скотниц, огородников или преподавателей к детям. И в годы самого пронзительного звона о равенстве и социализме, например в 1933, в БАМлаге любой вольнонаёмный за небольшую плату в кассу лагеря мог получить личную прислугу из заключённых. В Княж-Погосте тётя Маня Уткина обслуживала корову начальника лагерями и была за то награждена – стаканом молока в день. И по нравам ГУЛАГа это было щедро. (А ещё верней по нравам ГУЛАГа, чтоб корова была не начальникова, а – «для улучшения питания больных», но молоко бы шло начальнику.)
   Не стаканами, а вёдрами и мешками, кто только мог съесть или выпить за счёт пайка заключённых – обязательно это делал! Перечтите, читатель, письмо Липая из главы 9, этот вопль наверно бывшего каптёра. Ведь не из голода, не по нужде, не по бедности эти Курагин, Пойсуйшапка и Игнатченко тянули мешки и бочки из каптёрки, а просто: отчего же не поживиться за счёт безответных, беззащитных и умирающих с голоду рабов? А тем более во время войны, когда все вокруг хапают? Да не живи так, над тобой другие смеяться будут! (Уже не выделяю особым свойством их предательство по отношению к придуркам, попавшимся на недостаче.) Вспоминают и колымчане: кто только мог потянуть из общего котла заключённых – начальник лагеря, начальник режима, начальник КВЧ, вольнонаёмные служащие, дежурные надзиратели – обязательно тянули. А вахтёры – чай сладкий таскали на вахту. Хоть ложечку сахара, да за счёт заключённого слопать! От умирающего отнять – ведь слаже…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 [50] 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация