А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Архипелаг ГУЛАГ. Книга 2" (страница 35)

   Глава 13
   Сдавши шкуру, сдай вторую!

   Второй лагерный срок. – Бей лежачего! – Регенерация сроков – форма жизни Архипелага. – Механическая подача второго срока без следствия. – Во время войны лагерное следствие – спасение кумовьёв. – Всюду заговоры! – Следствие Александра Бабича. – Берут – заметных. – Буреполомский набор по агитации. – Срок за Горького. Срок за Пушкина. – Даже лагерный арест как тяжёл. – Лагерная тюрьма. Воркутинская Тридцатка. – «Следственная палатка». – Следственная тюрьма Оротукана. – Скученность Серпантинки. – Лагколлегия, лагерный суд. – И снова на работу.
   Лагерные расстрелы 1938 года – кашкетинские, гаранинские. – На Старом Кирпичном заводе. – Глумление блатных. – Расстрел-фантазия. – Пощажённые. – Расстрелы малых групп. – «Если вы когда-нибудь выйдете – расскажите!..» – Расстрел в ущельи у реки Усы. – Судьба расстрельщиков и самого Кашкетина. – Закопка живых на Адаке.
   Можно ли отсечь голову, если раз её уже отсекли? Можно. Можно ли содрать с человека шкуру, если единожды уже спустили её? Можно!
   Это всё изобретено в наших лагерях. Это всё выдумано на Архипелаге. И пусть не говорят, что только бригада – вклад коммунизма в мировую науку о наказаниях. А второй лагерный срок – это не вклад? Потоки, прихлёстывающие на Архипелаг извне, не успокаиваются тут, не растекаются привольно, но ещё раз перекачиваются по трубам вторых следствий.
   О, благословенны те безжалостные тирании, те деспотии, те самые дикарские страны, где однажды арестованного уже нельзя больше арестовать! Где посаженного в тюрьму уже некуда больше сажать. Где осуждённого уже не вызывают в суд. Где приговорённого уже нельзя больше приговорить!
   А у нас это всё – можно. Распластанного, безвозвратно погибшего, отчаявшегося человека ещё как удобно глушить обухом топора! Этика наших тюремщиков – бей лежачего! Этика наших оперуполномоченных – подмощайся трупами!
   Можно считать, что лагерное следствие и лагерный суд тоже родились на Соловках, но там просто загоняли под колокольню и шлёпали. Во времена же пятилеток и метастазов стали вместо пули применять второй лагерный срок.
   Да как же было без вторых (третьих, четвёртых) сроков утаить в лоне Архипелага и уничтожить там всех, намеченных к тому?
   Регенерация сроков, как отращивание змеиных колец, – это форма жизни Архипелага. Сколько колотятся наши лагеря и коченеет наша ссылка, столько времени и простирается над головами осуждённых эта чёрная угроза: получить новый срок, не докончив первого. Вторые лагерные сроки давали во все годы, но гуще всего – в 1937–38 и в годы войны. (В 1948–49 тяжесть вторых сроков была перенесена на волю: упустили, прохлопали, кого надо было пересудить ещё в лагере, – и теперь пришлось загонять их в лагерь с воли. Этих и назвали повторниками, своих внутрилагерных даже не называли.)
   И это ещё милосердие – машинное милосердие, когда второй лагерный срок в 1938 давали без второго ареста, без лагерного следствия, без лагерного суда, а просто вызывали бригадами в УРЧ и давали расписаться в получении нового срока. (За отказ расписаться – простой карцер, как за курение в неположенном месте. Ещё и объясняли по-человечески: «Мы ж не даём вам, что вы в чём-нибудь виноваты, а распишитесь в уведомлении».) На Колыме давали так десятку, а на Воркуте даже мягче: 8 лет и 5 лет по ОСО. И тщета была отбиваться: как будто в тёмной безконечности Архипелага чем-то отличались восемь от восемнадцати, десятка при начале от десятки при конце. Важно было единственно то, что твоего тела не когтили и не рвали сегодня.
   Можно так понять теперь: эпидемия лагерных осуждений 1938 года была директива сверху. Это там, наверху, спохватились, что до сих пор помалу давали, что надо догрузить (а кого и расстрелять) – и так перепугать оставшихся.
   Но к эпидемии лагерных дел военного времени приложен был и снизу радостный огонёк, черты народной инициативы. Сверху было, вероятно, указано, что во время войны в каждом лагере должны быть подавлены и изолированы самые яркие заметные фигуры, могущие стать центром мятежа. Кровавые мальчики на местах сразу разглядели богатство этой жилы – своё спасение от фронта. Эта догадка родилась, очевидно, не в одном лагере и быстро распространилась как полезная, остроумная и спасительная. Лагерные чекисты тоже затыкали пулемётные амбразуры – только чужими телами.
   Пусть историк представит себе дыхание тех лет: фронт отходит, немцы вкруг Ленинграда, под Москвой, в Воронеже, на Волге, в предгорьях Кавказа. В тылу всё меньше мужчин, каждая здоровая мужская фигура вызывает укорные взгляды. Всё для фронта! Нет цены, которую правительство не заплатит, чтоб остановить Гитлера. И только лагерные офицеры (ну да и братья их по ГБ) – откормленные, белотелые, бездельные – все на своих тыловых местах (вот, например, этот лагерный куманёк, – ведь как ему необходимо было остаться в живых!), – и чем глубже в Сибирь и на Север, тем спокойнее. Но трезво надо понять: благополучие шаткое. До первого окрика: а почистить-ка этих румяных, лагерных, расторопных! Строевого опыта нет? – так есть идейность. Хорошо если – в милицию, в заградотряды, а ну как: свести в офицерские батальоны! бросить под Сталинград! Летом 1942 так сворачивают целые офицерские училища и бросают неаттестованными на фронт. Всех молодых и здоровых конвойных уже выскребли из охраны – и ничего, лагеря не рассыпались. Так и без оперов не рассыпятся! (Уже ходят слухи.)
   Бронь – это жизнь! Бронь – это счастье! Как сохранить свою бронь? Простая естественная мысль – надо доказать свою нужность! Надо доказать, что если не чекистская бдительность, то лагеря взорвутся, это – котёл кипящей смолы! – и тогда погиб наш славный фронт! Именно здесь, на тундренных и таёжных лагпунктах, белогрудые оперуполномоченные сдерживают пятую колонну, сдерживают Гитлера! Это – их вклад в Победу! Не щадя себя, они ведут и ведут следствия, они вскрывают новые и новые заговоры.
   До сих пор только несчастные изнурённые лагерники, вырывая друг у друга пайку из зубов, боролись за жизнь. Теперь в эту борьбу безсовестно вступили и полновластные оперчекисты. «Подохни ты сегодня, а я завтра!» Погибни лучше ты и отсрочь мою гибель, грязное животное.
   Вот оформляют в Усть-Выми «повстанческую группу»: восемнадцать человек! хотели, конечно, обезоружить Вохру, у неё добыть оружие (полдюжины старых винтовок)! – а дальше? Дальше трудно себе представить размах замысла: хотели поднять весь Север! идти на Воркуту! на Москву! соединиться с Маннергеймом! И летят, летят телеграммы и докладные: обезврежен крупный заговор! в лагере неспокойно! нужно ещё усилить оперативную прослойку!
   И что́ это? В каждом лагере открываются заговоры! заговоры! заговоры! И всё крупней! И всё замашистей! Эти коварные доходяги! – они притворялись, что их уже ветром шатает, – но своими исхудалыми пеллагрическими руками они тайно тянулись к пулемётам! О, спасибо тебе, оперчекистская часть! О спаситель Родины – III Отдел!
   И сидит в таком III Отделе банда (Джидинские лагеря в Бурят-Монголии): начальник оперчекотдела Соколов, следователь Мироненко, оперуполномоченные Калашников, Сосиков, Осинцев, – а мы-то отстали! у всех заговоры, а мы отстаём! У нас, конечно, есть крупный заговор, но какой? Ну, конечно, «разоружить охрану», ну, наверно, – «уйти за границу», ведь граница близко, а Гитлер далеко. С кого же начать?
   И как сытая свора собак рвёт больного худого линючего кролика, так набрасывается эта голубая свора на несчастного Бабича, когда-то полярника, когда-то героя, а теперь доходягу, покрытого язвами. Это он при загаре войны чуть не передал ледокол «Садко» немцам – так уж все нити заговора в его руках конечно! Это он своим умирающим цынготным телом должен спасти их откормленные.
   Если ты – плохой советский гражданин, мы всё равно заставим тебя выполнить нашу волю, будешь в ноги кланяться! Не помнишь? – Напомним! Не пишется? – Поможем! Обдумывать? – в карцер и на трёхсотку!
   А другой оперативник так: «Очень жаль. Вы, конечно, потом поймёте, что разумно было выполнить наши требования. Но поймёте слишком поздно, когда вас, как карандаш, можно будет сломать между пальцев». (Откуда у них эта образность? Придумывают сами или в учебнике оперчекистского дела есть такой набор, какой-то неизвестный поэт им сочинил?)
   А вот допрос у Мироненко. Едва только Бабича вводят – запах вкусной еды прохватывает его. И Мироненко сажает его поближе к дымящемуся мясному борщу и котлетам. И, будто не видя этого борща и котлет, и даже не видя, что Бабич видит, начинает ласково приводить десятки доводов, облегчающих совесть, оправдывающих, почему можно и надо дать ложные показания. Он дружески напоминает:
   – Когда вас первый раз арестовали, с воли, и вы пытались доказать свою правоту – ведь не удалось? Ведь не удалось же! Потому что судьба ваша была предрешена ещё до ареста. Так и сейчас. Так и сейчас. Ну-ну, съешьте обед. Съешьте, пока не остыл. Если не будете глупы – мы будем жить дружно. Вы всегда будете сыты и обезпечены… А иначе…
   И дрогнул Бабич! Голод жизни оказался сильней жажды правды. И начал писать всё под диктовку. И оклеветал двадцать четыре человека, из которых и знал-то только четверых! Всё время следствия его кормили, но недокармливали, чтобы при первом сопротивлении опять нажать на голод.
   Читая его предсмертную запись о жизни – вздрагиваешь: с какого высока и до какого низка может упасть мужественный человек! Можем все мы упасть…
   И 24 человека, не знавшие ни о чём, были взяты на расстрелы и новые сроки. А Бабич был послан до суда ассенизатором в совхоз, потом свидетельствовал на суде, потом получил новую десятку с погашением прежней, но, не докончив второго срока, в лагере умер.
   А банда из Джидинского III Отдела… Ну да кто-нибудь доследует же об этой банде? Кто-нибудь! Современники! Потомки!..
   А – ты?.. Ты думал, что в лагере можно наконец отвести душу? Что здесь можно хоть вслух пожаловаться: вот срок большой дали! вот кормят плохо! вот работаю много! Или, думал ты, можно здесь повторить, за что ты получил срок? Если ты хоть что-нибудь из этого вслух сказал – ты погиб! ты обречён на новую десятку. (Правда, с начала второй лагерной десятки ход первой прекращается, так что отсидеть тебе выпадет не двадцать, а каких-нибудь тринадцать, пятнадцать… Дольше, чем ты сумеешь выжить.)
   Но ты уверен, что ты молчал как рыба? И вот тебя всё равно взяли? Опять-таки верно! – тебя не могли не взять, как бы ты себя ни вёл. Ведь берут не за что, а берут потому что. Это тот же принцип, по которому стригут и волю. Когда банда из III Отдела готовится к охоте, она выбирает по списку самых заметных в лагере людей. И этот список потом продиктует Бабичу…
   В лагере ведь ещё трудней упрятаться, здесь все на виду. И одно только есть у человека спасение: быть нолём! Полным нолём. С самого начала нолём.
   А уж потом пришить тебе обвинение совсем нетрудно. Когда «заговоры» кончились (стали немцы отступать) – с 1943 года пошло множество дел по «агитации» (кумовьям-то на фронт всё равно ещё не хотелось!). В Буреполомском лагере, например, сложился такой набор:

   – враждебная деятельность против политики ВКП(б) и Советского правительства (а какая враждебная – пойди пойми);
   – высказывал пораженческие измышления;
   – в клеветнической форме высказывался о материальном положении трудящихся Советского Союза (правду скажешь – вот и клевета);
   – выражал пожелание (!) восстановления капиталистического строя;
   – выражал обиду на Советское правительство (это особенно нагло! ещё тебе ли, сволочь, обижаться? десятку получил и молчал бы).

   70-летнего бывшего царского дипломата обвинили в такой агитации:

   – что в СССР плохо живёт рабочий класс;
   – что Горький – плохой писатель.

   Сказать, что это уж хватили через край, – никак нельзя, за Горького и всегда срок давали, так он себя поставил. А вот Скворцов в Локчимлаге (близ Усть-Выми) отхватил 15 лет, и среди обвинений было:

   – противопоставлял пролетарского поэта Маяковского некоему буржуазному поэту.

   Так было в обвинительном заключении, для осуждения этого довольно. А по протоколам допросов можно установить и «некоего». Оказывается – Пушкин! Вот за Пушкина срок получить – это, правда, редкость.
   Так после всего Мартинсон, действительно сказавший в жестяном цеху, что «СССР – одна большая зона», должен Богу молиться, что десяткой отделался.
   Или отказчики, получившие десятку вместо расстрела.

   Так это понравится – давать вторые сроки, такой это смысл внесёт в жизнь оперчекотдела, что, когда кончится война и уже нельзя будет поверить ни в заговоры, ни даже в пораженческие настроения, – станут сроки лепить по бытовым статьям. В 1947 в сельхозлаге Долинка каждое воскресенье шли в зоне показательные суды. Судили за то, что, копая картошку, пекли её в кострах; судили за то, что ели с поля сырую морковь и репу (что сказали бы барские крепостные, посидев на одном таком суде?!); и за всё это лепили по 5 и 8 лет по только что изданному великому Указу «четыре шестых». Один бывший «кулак» уже кончал десятку. Он работал на лагерном бычке и смотреть не мог на его голод. Этого лагерного бычка – не себя! – он накормил свёклой – и получил 8 лет. Конечно, «социально-близкий» не стал бы кормить бычка. Вот так у нас десятилетиями и отбирается народ – кому жить, кому умереть.

   Но не самими цифрами лет, не пустой фантастической длительностью лет страшны были эти вторые сроки – а как получить этот второй срок? как проползти за ним по железной трубе со льдом и снегом?
   Казалось бы – что уж там лагернику арест? Арестованному когда-то из домашней тёплой постели – что бы ему арест из неуютного барака с голыми нарами? А ещё сколько! В бараке печка топится, в бараке полную пайку дают – но вот пришёл надзиратель, дёрнул за ногу ночью: «Собирайся!» Ах, как не хочется!.. Люди-люди, я вас любил…
   Лагерная следственная тюрьма. Какая ж она будет тюрьма и в чём будет способствовать признанию, если она не хуже своего лагеря? Все эти тюрьмы обязательно холодны. Если недостаточно холодны – держат в камерах в одном белье. В знаменитой воркутинской Тридцатке (перенято арестантами от чекистов, они называли её так по её телефону «30») – дощатом бараке за Полярным Кругом, при сорока градусах мороза топили угольной пылью – банная шайка на сутки, не потому, конечно, что на Воркуте не хватало угля. Ещё издевались: не давали спичек, а на растопку – одну щепочку, как карандаш. (Кстати, пойманных беглецов держали в этой Тридцатке совсем голыми; через две недели, кто выжил, – давали летнее обмундирование, но не телогрейку. И ни матрасов, ни одеял. Читатель! Для пробы – переспите так одну ночь! В бараке было примерно плюс пять.)
   Так сидят заключённые несколько месяцев следствия! Они уже раньше измотаны многолетним голодом, рабским трудом. Теперь их довести легче. Кормят их? – как положит III Отдел: где 350, где 300, а в Тридцатке – 200 граммов хлеба, липкого, как глина, немногим крупнее кусок, чем спичечная коробка, и в день один раз жидкая баланда.
   Но не сразу ты согреешься, если и всё подписал, признался, сдался, согласился ещё десять лет провести на родном Архипелаге. Из Тридцатки переводят до суда в воркутинскую «следственную палатку», не менее знаменитую. Это – самая обыкновенная палатка, да ещё рваная. Пол у неё не настлан, пол – земля полярная. Внутри 7x12 метров и посредине – железная бочка вместо печки. Есть жердевые нары в один слой, около печки нары всегда заняты блатарями. Политические плебеи – по краям и на земле. Лежишь и видишь над собою звёзды. Так взмолишься: о, скорей бы меня осудили! скорей бы приговорили! Суда этого ждёшь как избавления. (Скажут: не может человек так жить за Полярным Кругом, если не кормят его шоколадом и не одевают в меха. А у нас – может! Наш советский человек, наш туземец Архипелага – может! Арнольд Раппопорт просидел так много месяцев – всё не ехала из Нарьян-Мара выездная сессия облсуда.)
   А вот на выбор ещё одна следственная тюрьма – лагпункт Оротукан на Колыме, это 506-й километр от Магадана. Зима с 1937 на 1938. Деревянно-парусиновый посёлок, то есть палатки с дырами, но всё ж обложенные тёсом. Приехавший новый этап, пачка новых обречённых на следствие, ещё до входа в дверь видит: каждая палатка в городке с трёх сторон, кроме дверной, обставлена штабелями окоченевших трупов! (Это – не для устрашения. Просто выхода нет: люди мрут, а снег двухметровый, да под ним вечная мерзлота.) А дальше измор ожидания. В палатках надо ждать, пока переведут в бревенчатую тюрьму для следствия. Но захват слишком велик – со всей Колымы согнали слишком много кроликов, следователи не справляются, и большинству привезенных предстоит умереть, так и не дождавшись первого допроса. В палатках – скученность, не вытянуться. Лежат на нарах и на полу, лежат многими неделями. (Это разве скученность? – ответит Серпантинка. – У нас ожидают расстрела, правда, всего по несколько дней, но эти дни стоят в сарае, так сплочены, что когда их поят – то есть поверх голов бросают из дверей кусочки льда, так нельзя вытянуть рук, поймать кусочек, ловят ртами.) Бань нет, прогулок тоже. Зуд по телу. Все с остервенением чешутся, все ищут в ватных брюках, телогрейках, рубахах, кальсонах – но ищут не раздеваясь, холодно. Крупные белые полнотелые вши напоминают упитанных поросят-сосунков. Когда их давишь – брызги долетают до лица, ногти – в сукровице.
   Перед обедом дежурный надзиратель кричит в дверях: «Мертвяки есть?» – «Есть». – «Кто хочет пайку заработать – тащи!» Их выносят и кладут поверх штабеля трупов. И никто не спрашивает фамилий умерших: пайки выдаются по счёту. А пайка – трёхсотка. И одна миска баланды в день. Ещё выдают горбушу, забракованную санитарным надзором. Она очень солона. После неё хочется пить, но кипятка не бывает никогда, вообще никогда. Стоят бочки с ледяною водой. Надо выпить много кружек, чтоб утолить жажду. Г. С. Митрович уговаривает друзей: «Откажитесь от горбуши – одно спасение! Все калории, что вы получаете от хлеба, вы тратите на согревание в себе этой воды!» Но не могут люди отказаться от куска даровой рыбы – и едят, и снова пьют. И дрожат от внутреннего холода. Сам Митрович её не ест – зато теперь рассказывает нам об Оротукане.
   Как было скученно в бараке – и вот редеет, редеет. Через сколько-то недель остатки барака выгоняют на внешнюю перекличку. На непривычном дневном свете они видят друг друга: бледные, обросшие, с бисерами гнид на лице, с синими жёсткими губами, ввалившимися глазами. Идёт перекличка по формулярам. Отвечают еле слышно. Карточки, на которые отклика нет, откладываются в сторону. Так и выясняется, кто остался в штабелях – избежавшие следствия.
   Все, пережившие оротуканское следствие, говорят, что предпочитают газовую камеру…
* * *
   Следствие? Оно идёт так, как задумал следователь. С кем идёт не так – те уже не расскажут. Как говорил оперчек Комаров: «Мне нужна только твоя правая рука – протокол подписать…» Ну, пытки, конечно, домашние, примитивные – защемляют руку дверью, в таком роде всё (попробуйте, читатель).
   Суд? Какая-нибудь лагколлегия – подчинённый облсуду постоянный суд при лагере, как нарсуд в районе. Законность торжествует! Выступают и свидетели, купленные III Отделом за миску баланды.
   В Буреполоме частенько свидетелями на своих бригадников бывали бригадиры. Их заставлял следователь – чуваш Крутиков. «А иначе сниму с бригадиров, на Печору отправлю!» У латыша Бернштейна – бригадир Николай Ронжин (из Горького); выходит и подтверждает: «Да, Бернштейн говорил, что зингеровские швейные машины хороши, а подольские не годятся». Ну и довольно! Для выездной сессии Горьковского облсуда (председатель – Бухонин, да две местные комсомолки Жукова и Коркина) – разве не довольно? 10 лет!
   Ещё был в Буреполоме такой кузнец Антон Васильевич Балыбердин (местный, тоншаевский) – так он выступал свидетелем вообще по всем лагерным делам. Кто встретит – пожмите его честную руку!
   Ну и наконец – ещё один этап, на другой лагпункт, чтобы ты не вздумал рассчитываться со свидетелями. Это этап небольшой – каких-нибудь четыре часа на открытой платформе узкоколейки.
   А теперь – в больничку. Если же нога ногу минует – завтра с утра тачки катать.
   Да здравствует чекистская бдительность, спасшая нас от военного поражения, а оперчекистов – от фронта!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 [35] 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация