А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Утонувшая память: Стихи разных лет" (страница 5)

   «Человек с открытым сердцем…»


Человек с открытым сердцем
небывало крепко спал,
рядом девушки стояли
в одинаковой одежде.
Сон приснился нехороший —
будто жизнь пошла на спад,
налегла на сердце тяжесть,
не испытанная прежде.


Охраняя сон мужчины,
молча девушки цвели,
а в его открытом сердце
копошились инструменты.
Чтоб потом схватить по-волчьи,
боль маячила вдали.
Посторонним непонятна
важность этого момента.

   1981

   «Вылечит – тот, кто умеет выстукивать грудь…»


Вылечит – тот, кто умеет выстукивать грудь:
это искусство сегодня успешно забыто.
Вылечит – тот, кто умеет выслушивать грусть,
не вспоминая о собственных трудностях быта.


Часто без дела бесценный лежит инструмент —
наши живые и добрые, чуткие пальцы;
чаще – ладонью, как бабочку, ловят момент
или, ладонью, глаза прикрывают: не пялься!


Доктор приносит диковинный с виду прибор,
непонимающе пишет какие-то цифры.
Лучше б завёл о житье, о бытье разговор,
ясный больному, прекрасно свободный от шифра.


Я бы подумал, что время ещё впереди,
в неисчерпаемом, гулком, бездонном колодце,
если бы он осторожно коснулся груди,
если б послушал, как стук в глубине отзовётся.

   1983

   «Ребёнок слушал сказку о дожде…»


Ребёнок слушал сказку о дожде,
а дождь стучал снаружи по карнизу,
ручьёв журчанье доносилось снизу,
и суши в мире не было нигде.


Вода – царила,
а сухой песок
насыпан был в одних часах песочных,
служивших лишь игрушкою, но точных,
всему на свете верно знавших срок.


Придумали, что и календари
неплохо было б делать в том же роде —
с песком, сыпучим при любой погоде
и безотказным, что ни говори.


Кто б склянку в нетерпении ни тряс
и даже с ног на голову ни ставил,
песочный календарь держался б правил
и отмечал, который год сейчас.


Историкам полезный инструмент,
он спас бы мир от подведенья стрелок,
затем, что тот, кто скуп, жесток и мелок,
не смог бы вдруг использовать момент,


переиначить сказку о звезде,
упавшей в воду в давнюю эпоху…
С тех пор дождит, и так ли это плохо —
в ненастье слушать сказку о дожде?

   1981

   МЫСЛИ ЗИМОЙ, НОЧЬЮ, НА КОСМОДРОМЕ


В такой мороз, когда над фонарями
стоят столбы немыслимого света,
осколков льдинок в космосе не счесть.
Гравюра на стекле в старинной раме
изображает вещую комету —
при том, что остаётся тайной весть.


Душа кометы чувствует, наверно,
себя как машинист электровоза,
угадывая сзади долгий хвост,
весь в искрах вылетающий из скверны,
из лязга стали, мрака и мороза
и всё-таки невидимый меж звёзд.


То, как я изменю чужую долю,
угадывать – ненужная затея,
когда не знаешь, что там, за спиной —
неосвещённый груз любви и боли,
произнесённых слов немые тени
или долги, что значатся за мной.

   1982

   ИЗ КНИГИ «ЧЕРТА»

   «Трудно заметить, как время сжигает мосты…»


Трудно заметить, как время сжигает мосты;
книги стареют – желтеют под вечер листы,
краска становится неосязаемой пылью
и оттого не всегда узнаются слова —
то же, что как-то ещё сохраняет молва
в воздухе нынешнем, вряд ли является былью;
так и на память тихонько теряем права.


Правда, что рукопись не поддаётся огню —
хватит охотников нас изводить на корню;
в воздухе свежем слова не подвержены тленью:
книги сгорают, а наша судьба непроста.
Память, ко счастию, не остаётся чиста:
кем-то записана хроника богоявленья,
кто-то взволнован нетронутым видом листа.

   1988

   «Чудак, занимающийся не своею душой, а моею…»


Чудак, занимающийся не своею душой, а моею,
увы, никогда, никогда уподоблен не будет Матфею,
хотя может быть и печальней того, и что важно, правее,
и вот мой совет: пусть посмотрит рисунки на дикой скале.
Он сможет увидеть охоту, костёр и кончину мужчины,
и долгие страшные пляски по поводу этой кончины,
и самый процесс рисованья, увлёкший меня без причины, —
вот если бы все эти камни сложить на рабочем столе!


И самый процесс рисованья охоты, костра, погребенья
и, дальше, процесса… Как видно, отменное нужно терпенье,
к душе подбираясь чужой, опускаться ступень за ступенью
и очень бояться («и самый процесс…»), что смыкается круг.
Сомкнётся – при взгляде с высот, а на самом-то деле – едва ли
с земли хорошо различимы витки бесподобной спирали,
упрямой пружины, чьи кольца пространство души распирали
и не позволяли повторов, и стали заметны не вдруг.


И зрителю надобно сладить с её впечатляющей силой —
не всякий к скале подойдёт, неумелый, смущённый и сирый,
ведь то, что так ясно казалось уже разработанной жилой,
при взгляде подробном всего лишь довольно туманный намёк.
И самый процесс рисованья даётся не с первого раза,
как те же охота и пляски под ритм первородного джаза,
а впрочем, рисунки – не тайна, достаточно верного глаза,
чтоб наш путешественник в души уверовал, что одинок.

   1986, Дубулты

   «Как все, я назначаю веку цену…»


Как все, я назначаю веку цену
и – в ссоре с ним; поэтому на сцену
спешу, пока темно. Последний зритель
ушёл в жильё, куранты бьют отбой.
Чтобы порассуждать с самим собой
о времени, не надобен учитель,
а слушателя завлекать – разбой.


Близ моря полдень был постыдно весел —
приду, когда ряды свободных кресел
сольются с ночью, в пене и в печали:
я в ссоре с тем, с кем был накоротке.
Люблю, когда свеча плывёт в руке,
и тёплые округлые печати
скрепляют протоколы на песке.


Ночь сновиденья пишет под копирку.
Открыта сцена – видно, отдан в стирку
тяжёлый занавес с летящей чайкой.
Идёт волна сочувствия, легка,
с галёрки, из глубин, издалека —
отмерит срок её строки случайной
того же века жёсткая рука.

   1989

   «А мы ведь знаем: что-то ускользает…»


А мы ведь знаем: что-то ускользает
(я не о том, что жизнь проходит мимо),
блеснёт на миг в глазах – но не слеза, нет,
а большее… Наш день расписан, занят,
и спешка – вот напасть – неутолима,


и некогда приглядываться к бликам
(не верим в жемчуг в непотребной куче).
Когда же кто-то посветлеет ликом,
заговорив не так, как все, о близком,
торопим, чтобы повернул покруче,


в привычный круг. На этом повороте
и настигает смутная тревога;
предмет её совсем еще немного —
и разглядишь, но что-то в нужном роде
опять ушло, и скажешь: слава Богу.

   1986, Дубулты

   «Эта жизнь – на ладони, как бы налегке…»


Эта жизнь – на ладони, как бы налегке…
Не хотелось бы жить в небольшом городке,
в три сезона ещё не расцветшем,
с жалким выводком девушек на пятачке,
с непременным его сумасшедшим.


Очень нужен бывает такой персонаж —
подчеркнуть образ мыслей порядочный наш
и опасность иного броженья.
Наша жизнь – произвольных сюжетов монтаж,
но не сумма их, а умноженье.


И, конечно, сюжет о своём чудаке
у дворовых сказительниц на языке,
среди прочих (о кухне, скотине,
о соседском белье, о зелёной тоске),
он – изюминка в общей картине.


Если выкинуть кадр, остальные – не впрок;
сказка – ложь, если в ней не прозрачен намёк.
Мой сюжет затерялся в прошедшем.
Остаётся уехать в глухой городок,
там – прослыть городским сумасшедшим.

   1987, Дубулты

   «Мне странно жить в осеннем городке…»


Мне странно жить в осеннем городке
и счёт вести цыплятам и удачам.
Я слышал, воздух призрачен? – Прозрачен!
И лист опал. Так славно, налегке,
стал взгляд скользить по обнажённым дачам


и открывать то башню, то фонарь,
смешные старомодные затеи.
Мне кажется, сюда попал затем я,
чтоб всё расставить, как и было встарь.
Но виды, правда, так меня задели,


что верю: воздух призрачен везде
и только ночью (тут пустеет рано)
фигуры пар преображает странно,
подобно отражению в воде.
Наверно, так невиданные страны


живут всегда: в сугубой тишине,
в забавах, для меня безмерно малых.
Так было встарь: сидели чинно в залах
(один – строчил), гуляли при луне…
И тонет мысль в каких-то там началах.

   1986, Дубулты

   «А всё ж, сомнений нет, была волшебной флейта…»


А всё ж, сомнений нет,
была волшебной флейта.
Жизнь без неё – скучнее и бедней,
слагается из неподвижных дней,
и кажется уже: весна и лето
на этот раз склонились перед ней.


Конечно, первыми о ней узнали дети:
бежали на её прозрачный звук
мальчишки – и вставали в тесный круг,
и забывали обо всём на свете.
Так в наши дни искус приходит вдруг —


с портретом Моцарта,
с задумчивым рассказом.
Идут часы, летит с деревьев пух,
я обращаюсь в неуёмный слух
(четыре чувства дремлют, с ними – разум),
и трудно выбирать одно из двух:


идти ль под музыку за дальние пределы,
остаться ли под речи взаперти?
А мальчикам обратно не прийти.
И вот уже аллея поредела,
приоткрывая дали на пути.

   1986, Дубулты

   «Учителю снится неверность ночных катакомб…»


Учителю снится неверность ночных катакомб,
дневная дорога как будто исчезла в проране,
сюжет детектива мельчает на сером экране,
учитель в потёмках с постели встаёт босиком
и шарит на полке фонарь, припасённый заране.


Учитель в рубашке идёт напрямик через двор
(вприпрыжку, затем, что танцует, похоже, от печки),
сбиваясь с нелёгкой тропинки, спускается к речке.
Разбуженный класс, почему-то сдержав разговор,
гуськом семенит, захватив по тонюсенькой свечке.


Неважной цепочкой по склону текут огоньки,
и даже газетчик лихой не обмолвился б: «лава».
А всё же никто не спросил,
что за путь – вдоль реки,
идут среди ночи, прошедшему дню вопреки,
и верят учителю – значит, прошедшая слава


со школы начальной ещё не забылась никем,
и так же неясен исполненный план сумасброда —
ему подчинился без веры бы лишь манекен,
а тут и Иуда нашёлся; к тому ж, в тайнике
для чёрного дня есть заклятья особого рода.


Но старая вера до первого спора прочна,
потом расползётся – не в моде добротные вещи;
учитель напрасно взывает, весомо и веще.
Как будто нарочно упрятана в тучи луна,
и старые карты учебника выглядят ветше,


как если б в дороге дневной их разглядывал класс —
округа меняется, многое в книгах неверно.
Лишение славы должно узнаваться наверно —
иные предметы проходятся в школе сейчас.
Иные предметы подчас возникают из скверны.

   1986

   «Наш разговор, быть может, даст плоды…»


Наш разговор, быть может, даст плоды —
сейчас дай Бог наметиться побегам;
вести его – великие труды:
важна прямолинейность борозды —
шаг в сторону считается побегом.


Мы осторожно пробуем слова —
факт попаданья можно выдать взглядом.
По тонкой нити ты идёшь сперва,
затем в романе – новая глава…
И страшно видеть, что творится рядом.

   1987, Дубулты

   «Забытые цветы скучнеют на столе…»


Забытые цветы скучнеют на столе,
забывшего цветы не отразить в стекле,
забытое перо не помнит о крыле,
забытые слова витают между нами,
и, в общем, всё равно, когда придёт ответ.
Девчонке невдомёк, что ей несли букет,
но если нет потерь, то и печали нет,
а радости нет-нет да светят временами.


Забытые стихи мельчают в суете,
и кто там – о любви? Нет смысла – в пустоте…
Единственный букет – на мраморной плите,
его сюда принёс неузнанный прохожий,
и впору тут затеплить язычок свечи,
а то и преломить, как в марте, куличи…
Принесшего цветы попробуй, уличи:
с цветами или без
идём – и все похожи.

   1986, Дубулты
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация