А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Утонувшая память: Стихи разных лет" (страница 1)

   Вадим Иванович Фадин
   Утонувшая память

   ИЗ СТИХОВ 1963–1977

   «Как необычно зренье поутру…»


Как необычно зренье поутру!
Мне детский мяч – планета небольшая;
там девочка затеяла игру,
пытаясь устоять на шаре.


Ей стоило качнуться лишь слегка —
и начал шар неверное движенье.
Не задержу его – скользнёт рука, не догоню
(смешное положенье),


в песке увязну: экая напасть!
А мяч – в пути, неровными кругами.
Она ж – довольна. Чтобы не упасть,
переступает цепкими ногами


по шару, глобусу, по маленькой Земле,
встаёт босой стопой, не разрушая,
на горы, крыши, куклу на столе,
на девочку, стоящую на шаре.

   1970

   «В полночь над погасшими огнями кафе…»


В полночь
над погасшими огнями кафе,
над квартирами спящих и сонных,
над авто, построенными в каре,
восходит чёрное солнце.


Тени коротки, ярок невидимый свет,
парадные залы пустеют, пустеют,
наши женщины
ждут в одиноких постелях,
но машинки стучат,
и за перьями тянется след.


Скоро женщины ждать устают,
ими проклята чёрная наша звезда,
их под солнцем другим ожидает уют —
наших женщин уносят, гремя, поезда.


Есть жестокий закон:
не задержишь движенья планет.
Убегут поезда,
рухнут шторы в соседней квартире,
на часах до предела опустятся гири,
на бумагу польётся невидимый свет.

   1963

   «Мерно качается маятник…»


Мерно качается маятник,
неустойчивый, пьяненький,
считает детей маленьких —
каждому дать по прянику.
Каждому, каждому, каждому…
Они же кричат: «Покажем ему!»
Не обращает внимания: «Пусть…»
Но маятник – это мой пульс,
переключает мысли: «минус – плюс,
плюс – минус», – бьётся в виске,
плюс – от простуды к весне,
минус – как справедливости лепта,
как в кино озорная лента,
запущенная с конца,
и так – по кругу;
но где же исход кольца?
Плюс: люблю подругу,
а потом – назад, круто.
Для чего включают минус?
Ждёшь: убьёт или канет, минет?
Плюс – словно Божья милость —
кажется, выпадает реже,
а его ещё надвое режут,
множа минусы, минусы…
Кто-нибудь, защити, смилуйся,
оставь одни плюсы,
так мне хочется.
А он: «Тогда всё кончится».

   1965

   «Над вокзалом – паровозные басы…»


Над вокзалом – паровозные басы,
печальные, словно я умер.
Над площадью, обезумев,
восходят круглые часы,
временем полны,
к себе притягивают взгляд,
но никто не видит луны —
в толпе её не хотят.
Им – луна?
Не нужна.
Спешат – к вагонам,
часам, перронам,
перинам, жёнам,
их руки скользят по перилам,
вниз, скорее, в ад, в туннели,
это они в казённых шинелях
заполняют проёмы дверей:
проёмы становятся меньше,
и луна – не видна,
осталась за дверью,
а толпа холодна, не верит
ни в Бога, ни в женщин.
Толпа – в драке у кассы;
ещё немного – завоюет планету.


Что мне делать – встать с указкой,
крича: «Смотрите – Луна!» —
прохожих ловя за полы?
А они не идут на споры.
Среди них нет поэтов.

   1965, Тюратам

   «В странных одеждах…»


В странных одеждах —
в колпаках, пелеринах,
в панталонах, плащах и тогах
встречались мне пилигримы
на наших разбитых дорогах,
а потом оседали в городе
странники, странницы,
и в итоге…
Лучше молчать об итогах,
потому что, уже не гордые,
они лишались странности,
надевали пиджачные пары,
как в казарме, садились за парты…
В странных мыслях,
во снах, в разговорах
встречались мольбы, откровения,
внезапные мне признания,
но кто-то знаки препинания
менял на знаки преткновения,
сгребая прежние в ворох,
и мысли становились пресными,
и затихали страсти;
калики, ненужно трезвые,
рыдали по прошлой странности.

   1965

   НА СМЕРТЬ АХМАТОВОЙ


С неправдой власти я ещё не свыкся,
ещё не свыкся с ложью похорон,
когда тайком несут на берег Стикса
и шёпотом зовут: «Харон! Харон!» —
и лодочнику: «Лишних не берите,
смотрите в оба: смерть слепа…
Гребите!» —
ведь позади блуждает в лабиринте,
спеша проститься, скорбная толпа;
она – нескоро,
выйдут – единицы,
а берег тих уже, и лодки с телом нет,
как будто вновь хотел уединиться,
уйти в себя, как в жизни мог, поэт.


Нас гонит стража над обрывом голым,
чтобы не дать сойтись толпой опять,
по одному – не поделиться горем,
последних откровений не узнать.

   12 марта 1966

   «Босые девчонки с соседней фабрики…»


Босые девчонки с соседней фабрики
бегают в дождь по лужам глубоким,
а большие учёные
мастерят из бумаги кораблики
и бумажные самолёты пускают из окон.


Кораблики терпят в лужах крушения,
самолётики чертят в воздухе линии,
а большие учёные находят решения
древних задач, прочитанных в ливне.

   1967

   КАРТИНЫ ЧЮРЛЕНИСА

   «Истина»


Что – истина? в руке – разящий меч?
сверкает сталь —
и долго ли до крови?
как соблазнительно:
один лишь взмах – и с плеч,
и как легко: сама свершит – и скроет.


Что – правда? осторожный луч?
не острота, но – пламя золотое?
как разыскать? – не видно из-за туч;
как избежать? – чревата слепотою.


Надежда ослепит – тогда всему ты царь.
Свет скипетра пусть призрачен, но жарок.


В руке горит и плавится янтарь —
простой свечи малюсенький огарок.

   «Весна»


Перед концом зимы не должно ждать тепла,
оно, быть может, обернётся ложью;
еще сто раз осколками стекла
мороз усеет наше бездорожье.


Неверен преждевременный успех,
какой проходит быстро, без последствий.
Молитесь в марте, чтобы выпал снег —
хоть лёд, хоть снег, но лишь бы знать: последний.


Бывает март ненастней ноября,
но мокрый ветер серыми руками
в колокола звонит без звонаря,
не холод – беспокойство предрекая.


Колокола трезвонят невпопад;
по ком – они, и о какой напасти?
Когда же он, последний снегопад,
когда оно, желанное ненастье?

   «Дружба»


Дружба – яблочком по глухой тропе,
по твоим следам и в густой траве,
и в толпе, в молве, и по дну – в реке;
дружба – солнца шарик в твоей руке,
не условный знак, не печать-кольцо,
а волшебный свет на твоё лицо,
а особый дар, Божья благодать…
Горячо в ладонях звезду держать.

   «Сказка»


Легко и страшно верить в сказки;
сойдёшь с ума за полчаса,
приняв – с оглядкой и с опаской —
простую веру в чудеса.


Принять? Но ведь нигде на свете…
доселе – ни в одной из книг…
Вот если б так, как могут дети:
вообразить счастливый миг,


чтоб сказки – в ум, как в землю – семя,
чтобы как в сон, как ствол – в кору,
в несуществующее время
уйти – в волшебную игру.


Вот мальчик – оживил игрушки,
а в мире – солнце и покой,
и одуванчик-погремушка
поднялся над его рукой.


Он – в сказке, мальчик, в небылице,
он не поверит никогда,
что с неба чёрной хищной птицей
неслышно падает беда.

   «Стрелец»


Беду не ищут – на ловца сама
летит случайной птицей,
и нелегко оборониться
при всём умении стрельца.


Пускай настороже стрела,
но бой – задача непростая,
когда нельзя в залётной стае
узнать зловещие крыла,


когда никто не подал знак,
чтобы уменьшить степень риска,
когда недопустимо близко
(в дверях!) распознаётся враг.


И схватка – вдруг. Так – без конца:
ждать вероломства и подвоха,
судьбу ловцов принять без вздоха —
рождённым под звездой Стрельца.

   «Похороны»


Последний, лучший всплеск
закат
рассыпал медью в глубине долины:
единый луч, но отражён – стократ?
Вдобавок, странно двигалась картина:


свет близился, играя, как ручей
в далёком русле, а заря уснула
лишь на зелёных головах свечей
торжественного строя караула.


На самом деле этот светлый вал
был шествием со многими огнями,
как если б разгорался карнавал,
а музыка – отстала, будет днями.


Я ждал, что вскоре вспыхнет фейерверк,
сполох на небо бросит каждый факел.
Ход приближался – свет, как будто, мерк
из-за того, что всякий тихо плакал.


Фигуры были скорбными вблизи,
чадили факелы – мне разглядеть давно бы! —
и, зыбко очертанья исказив,
бросали блики на убранство гроба.

   1967–1970

   «Всё – позже будет. Всё случится…»


Всё – позже будет. Всё случится,
и слабость женская придёт:
тебе поможет мой приход
от прежней силы излечиться.


Ты, подчинясь моей победе,
своей нечаянной судьбе,
совсем забудешь о себе —
не станешь думать о побеге.


Любовь придёт – и с ней не сладить,
её изведаешь сполна.
Не говори, что ты сильна:
тобой уже владеет слабость.

   1963

   «Моей любви мешает разум…»


Моей любви мешает разум,
он заставляет выбирать и ждать…
Едва дождусь,
как он меня опять
удержит, глянув леденящим глазом.


Капризных слов и шуток женских
не оценить холодному уму;
ну как сказать, ну как внушить ему,
что я везде встречаю совершенства?


Октябрь. Ум сильней сжимает кольца —
оковы разума шершавы и тесны.


Ах, музыканты, спите до весны —
пока не зазвенят под снегом колокольцы.

   1967

   «Испытания трудной судьбы…»


Испытания трудной судьбы
прекращаются
только во сне;
это – после долгой ходьбы
прислониться к стене
или босым войти в ручей:
вода снимает боль,
вода – вон из ссадин соль —
лучше любых врачей,
с губ – соль, пусть глоток мал.
Но всё. И не верь в её гладь:
вода – не лучшее из зеркал,
не смотрись: себя не узнать.
Жесты, взгляды, движений ход
в отражении неверны.
Может быть, и ласка волны
потому утешает, что лжёт?

   1968

   «Единственный взгляд – и узнал…»


Единственный взгляд – и узнал,
что это и чьей руки —
из тысяч нарисованных лиц:
этот неправильный овал
и пустые – поменьше – кружки
в штрихах ресниц —
мой портрет,
нарисованный от меня тайком,
нарисованный на земле мелком
девочкой рядом с сеткой классов.
Белое на сером – минимум красок.
Так взрослых рисуют дети,
так они рисуют старших —
скучных, строгих, уставших —
везде на свете,
а потом
прыгают из квадрата в квадрат
нарисованной клетки
милые детки – с утра, до вечера длится.
А взрослые ходят по своим лицам:
из лужи – на лицо – следят.

   1968

   ЗЕРКАЛА

   1


Несовершенно
хрупкое стекло:
чудесная прозрачность взгляда
предполагает и прозрачность мысли,
и отражённый луч не сохранит
секрета красоты.
Поэтому-то древние царицы,
оберегающие тайны совершенства,
предпочитали зеркала из бронзы,
как лжи предпочитают недомолвки.
Язык металла крайне скуп, но честен:
вот, Нефертити умерла —
и бронза потускнела.

   2


Вместе с людьми
умирают их отражения
в глубинах несчётных зеркал.
Значит, мы уйдём
даже из мнимых миров.
Может быть,
для того и занавешивают зеркала,
чтобы не видеть спин уходящих людей.

   3


Ход времени – престранное теченье —
заметен глазу только в зеркалах.
Иная жизнь проходит беззаботно,
но стоит
лицом к лицу остаться с отраженьем,
как обнаружишь новые тревоги,
которые грядут когда-нибудь,
а может быть, – наутро.

   1967

   «Живые стены обсерваторий…»

   Н. Паперно

Живые стены обсерваторий
раздвигаются,
как губы при звуках слова,
ясный глаз,
вытянувшись из логова,
утопает в зимнем просторе,
и,
сложной системой стёкол уменьшены,
сведены в единую точку,
в глазах астронома
удивительно точно
звёзды
опять рисуют женщину.

   1964

   «Ноль не значок…»


Ноль не значок —
извечное начало,
чужой зрачок,
расширенный ночами,
ослепший глаз,
что тянет без добра
ревнивый взгляд на нас
из давнего вчера,
ноль – стёртое лицо
и воплощенье дырки,
и страшное кольцо,
чтоб зверю впрыгнуть в цирке,
в стволе ружья – просвет,
и снова – глаз стрельца,
и чьей-то жизни след
с начала до конца.

   1969
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация