А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Гнедич" (страница 5)

   ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

   За оконным стеклом
   на самом краю подоконника
   нахохлился голубь.
   Гнедич смотрел на птицу и на серое небо.
   Наверное, холодно.
   Они вдвоем
   совсем не так, как с собакой или кошкой, —
   домашние звери похожи на людей,
   а голубь, хотя и обитатель городов, был дикий.
   Они застыли, будто по взаимному уговору,
   и беседуют без слов, без мыслей,
   и возможность этой беседы проникает
   в самую суть живых существ,
   потому что лишь этим голубь и Гнедич похожи:
   оба живые.

   Гораздо красивей, чем обычные сизые
   толстые голуби, —
   этот был серовато-белый,
   с обтекаемым телом и загнутым клювом,
   хвост был длинен;
   иногда голубь быстро-быстро чесал перья,
   но снова становился недвижен,
   и лишь два пера трепетали от ветра,
   голубиное тело изредко вздрагивало.

   Но потом он поднялся и заходил
   туда-сюда по подоконнику,
   дергая головой,
   и Гнедич почувствовал,
   что они совсем разные
   и никогда не были вместе:
   человек с памятью и волей
   и птица с глазами-точками,
   которая ходит взад-вперед
   и не может решиться, улететь или нет.

   А когда она улетит – что я почувствую?
   Буду ли я одинок – ибо мы были вместе
   (может быть), а теперь птица ходит
   и вот-вот улетит.
   Или я почувствую облегчение,
   оттого что могу отойти от окна
   и взяться за перевод,
   ведь все это время,
   пока я смотрел на голубя из-за стекла,
   мысль возвращалась: надо работать.

   Голубь продолжал ходить, дергая клювом,

   а потом вдруг раз – и взлетел,
   с утробным курлыканьем
   пропал в небе.
   Гнедич обрадовался необычайно,
   как будто сам был этим голубем,
   и сам курлыкнул,
   и сам взлетел,
   и пропал.
   А кто этот господин,
   который стоит у окна
   и жадно смотрит на улицу?
   Это я сам, я забыл себя,
   теперь возвращаюсь.

   Зефир и Борей,
   западный ветер и северный,
   дуют из Фракии,
   налетают на море, полное рыбы,
   волны
   выбрасывают водоросли
   на побелевший песок.
   Переводчик,
   тебя обдувают западный ветер и северный,
   твои мысли только что были во Фракии,
   а теперь тебя,
   как богиню на раковине,
   волны выносят на берег бумажного моря,
   и никто не видит тебя.

   Нестор-лошадник украдкой
   подмигивает Одиссею и шепчет:
   ты убедишь Ахилла вернуться на поле боя,
   ты ведь умнее других.

   Они бредут по берегу моря,
   ты идешь за ними,
   оставляя отпечатки невидимых ног
   на сыром песке.
   Ты хотел бы помедлить,
   войти по колена в море,
   но никак нельзя их упустить из виду.

   Смотри: Ахилл играет на лире;
   он разрушил город, убил всех обитателей,
   а себе оттуда взял только лиру,
   и теперь пальцами,
   которые держали копье,
   перебирает струны
   и поет о славе героев —
   о славе одноглазого малоросса,
   который мерзнет в столице,
   чихает на службе от книжной пыли,
   а воротившишь домой,
   макает перо в чернильницу,
   как копье в тело врага,
   и обагряет бумагу словами.

   Ахилл видит гостей и перестает играть.
   Он зовет их к себе, и служанки
   ставят котел на огонь и режут барана,
   а потом все едят
   неторопливо, радостно —
   помещики друг к другу
   так ездят на обед, и так же долго
   и сладостно едят – но после дремлют
   в глубоких креслах под жужжанье мух...

   «Богатства Трои, храмы Аполлона,
   сокровица ахейцев и троянцев,
   все это – пепел по сравненью с жизнью,
   все можно приобресть, но душу, если

   она, как дым, от тела отлетела,
   ты не поймаешь.
   Мать мне говорила:
   пади за Трою – будешь вечно славен,
   вернись домой – и будешь долго мирно
   бесславно жить».
   (И Гнедич вспоминает
   что позже не Ахилл, а тень Ахилла,
   поднявшись из Аида к Одиссею,
   промолвит: «Я был прав тогда!
   О, лучше быть последним из последних
   живых,
   чем быть царем средь мертвых».)

   «Друг мой Батюшков! Отвечаю:
   если жизнь похожа на грезу, в ней все легко —
   сочинить стихи,
   пронзить штыком неприятеля,
   влюбиться, отчаяться,
   даже покончить с собой —
   все возможно во сне, все обратимо,
   но если проснуться,
   например, когда пуля пробивает череп,
   то поймешь вдруг,
   что так никогда и не жил.

   Петух надрывно кричит,
   чтобы мы проснулись
   и прислушались к звукам земли,
   где поденщик берет плуг и пашет,
   и не сомневается ни в том, что живет,
   ни в том, что умрет.

   Ты говоришь: не хочу быть, как он,
   и подчиняться круговороту пота и пепла,
   а хочу, чтоб меня, как Ахилла в детстве,
   старый Феникс сажал к себе на колени,
   разрезал мне мясо на маленькие кусочки,
   вытирал бы мне рот, если я обольюсь.
   Мы хотим, чтобы было тепло,
   как в утробе матери,
   чтобы кто-то брал нас на колени
   и прижимал к груди.

   Но если родиться по-настоящему, Батюшков,
   в холод и одиночество,
   то хотя бы на смертном ложе
   мы не обманем себя, если скажем:
   мы жили».

   Неуверенность овладевает им,
   и греза одолевает его,
   насмехаясь над попыткой бунта,
   перо падает из пальцев,
   а где-то вдали,
   рядом со станом ахейцев,
   у стен
   давно разрушенной Трои,
   из греческих слов
   Гомер воздвигает шатер,
   в котором спрятаны покой и дружба.
   Уже поздно.
   Светляки мигают, цикады поют.
   Ахилл и румяная полонянка ложатся спать,
   и Патрокл со стройною девой Ифисой
   отходит ко сну под узорчатым покрывалом.
   У спящих героев лица Гнедича и Батюшкова.

   Жизнь! прости мне эту отлучку,
   я скоро вернусь
   в твой холод.

   ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

   Елена развернула полотенце
   и положила книги на стол, —
   книги, которые нашла у Гнедича
   и не решилась выбросить.
   Брат ее, хромой Игнат,
   и Фома, что выучился грамоте у дьячка,
   сидели на лавке и смотрели на лучину,
   которая горела, потрескивая,
   отгоняла темень с их лиц.
   Но темнота, даже когда жалась по углам,
   знала, что завоюет весь дом,
   а не только подпол, чердак,
   то место за печкой, где жил домовой,
   пока не умер от голода,
   потому что Елена с братом
   забывали ставить ему
   блюдце с молоком на ночь.
   (Он хотел им навредить перед смертью,
   но слишком ослаб
   и грустил, ибо знал, что не в силах
   ни проклясть их, ни простить им,
   ведь нечисть есть только отсутствие добра, —
   и это отсутствие умирало.)

   Фома откашлялся; важно и заунывно
   он начал читать,
   а Игнат и Елена сидели открыв рот.
   Им сначала казалось, что они на службе в церкви;
   но постепенно перенеслись в Гишпанию,
   кровавую и ужасную,
   которая очень далеко от села.

   Поля покрыты черной тенью,
   Настала ночь – и тишина.
   Луна сребриста из-за облак
   Выходит грусть делить со мной.
   Приди, царица бледна ночи,
   Луна, печальных томный друг!

   Река остановилась, спершись от мертвецов;
   груды тел усеивали долину;
   плавая в крови своей, жена
   целует посиневшие губы мужа,
   а ночная птица
   все завывает
   и завывает.

   Жил-был Жуан, страшный
   капитан разбойников,
   и было у него два сына —
   добрый Алонсо и злой Коррадо.
   Доброго сына он не любил,
   а со злым плавал на корабле
   и грабил путешественников.

   Вдруг поднялась буря:
   валы до облаков возносятся,
   а падая, разделяют
   воду до самого дна.
   Сердце всякого человека
   обнажается в эти минуты:
   кто любит кого, тот к тому и бросается,
   дух, полный веры, на веру уповает,
   а скупой озирает сундуки свои, —
   в эту минуту Коррадо
   столкнул отца своего Жуана
   в море.
   О невиданное злодейство —
   сын на отца восстал.

   Второй вечер читают:
   Жуан плыл, плыл и выплыл на берег;
   возблагодарил Господа,
   раскаялся в преступлениях,
   зажил добродетельно
   и помогал бедным крестьянам.

   А природа
   разгневалась на сына,
   разбила корабль и потопила
   всех разбойников;
   но волна вынесла Коррада на берег
   и он лежал нагой на песке.

   Луна! – ты одного находишь,
   Без друга – с томною душой.
   Я, вспомня вечера приятны,
   Рекою слезы лишь лию

   По берегу шел аглицкий Милорд;
   он видит юношу, лежащего на песке,
   он говорит ему: – Ты кто таков?
   а тот ему: – Я, мол, из благородных. —

   Милорд его как сына полюбил,
   он дал ему обувку и одевку
   и вывел в люди, —
   но Коррадо злобный
   завел себе такого же дружка
   по имени Ри-Чард, с которым в карты
   играл, играл и вовсе проигрался;
   тогда они ограбили Милорда
   и заграницу – фьють!

   Третий вечер читают:
   когда они достигли пределов Гишпании,
   один гишпанец, полный коварства,
   стал подговаривать их,
   чтоб они убили его богатого дядю,
   доброго старика Перлата.
   В Гишпании за семь рублей
   можно сыскать такого головореза,
   который ни перед чем не остановится:
   один гишпанец должен был сделать убийство,
   два дни сидел в болоте,
   ел коренья и всякие травы,
   на третий день увидал добычу
   и перерезал ей горло
   с адскою злобою.

   Коррадо, Ричард и слуга их Вооз
   проникли в дом старика Перлата,
   заставили его подписать завещание
   и задушили подушками.

   Ты думал сделаться щастливым,
   Но вдруг удар – тыумираешь,
   Как цвет весенний ты увял!
   Сражен ты острою косою,
   Вот здесь в могиле погребен.

   За это Коррадо получил Готический замок —
   очень большой дворец, почти как царский,
   посреди гор и леса,
   по углам Готические башни —
   весьма великие басурманские башни —
   а под северной башней
   великая подземная пещера.
   Когда Коррадо прослышал,
   что где-то есть еще один богатый старик,
   он бросился его искать,
   чтобы убить и отобрать деньги.
   Нашел и увидел,
   что это отец его – Жуан!
   Сын заскрипел зубами от злости
   и запер отца в подземелье.

   Четвертый вечер читают:
   а еще у Коррады была жена,
   нежная Олимпия.

   Он сначала влюбился,
   а потом она ему вроде разонравилась,
   и он отослал ее жить в замок,
   а сам уехал на войну, еще куда-то, —
   он больше любил убивать.

   Куда девались те минуты,
   Когда с любезною гулял,
   И на груди ее прелестной
   Под тенью дуба отдыхал?

   Жуан в подземелье не знал
   про Олимпию,
   Олимпия наверху в залах не знала
   про Жуана,
   она гуляла по берегу реки
   с опущенным вниз лицом,
   на котором была задумчивость,
   и слушала томное и жалобное
   завывание горлицы.

   Куда девались те минуты,
   Быстрее кровь когда текла,
   Когда скорее былось сердце,
   И оживляла нежна страсть?

   И тут ей навстречу
   молодец.
   Она ему: – Ты кто таков?
   А он ей: – Ох, не спрашивай!

   Ужасна судьба моя!
   Алонзо я – брат злодейского Коррада,
   гонимый бедностью и роком.
   Тут барыня рыдать,
   а он ей: – Ах, зачем
   ты приняла вид Крокодила?
   Лишь Крокодилы слезы льют.
   Прими же лучше вид Сирены,
   которая смеяться любит.

   (Им было не совсем понятно,
   о чем тут книжка говорит,
   но было страшно.)

   И Алонзо
   печальну повесть продолжал...
   Но тут он заболел горячкой!
   Олимпия за ним ходила,
   ей было любопытно страсть,
   когда ж он свой рассказ продолжит.

   Пятый вечер читают:
   отец Коррады в это время
   сидел в ужасном подземелье.
   К нему никто не приходил.
   Инфант-гробокопатель только
   случайно заглянул в окно
   и видит: боже! там старик!
   тогда гробокопатель плачет,
   потому что у него доброе сердце,
   и с одним слугой
   они помогают старику
   бежать из темницы.

   А когда Алонзо поправился,
   он, как все гишпанцы,
   заиграл на гитаре.
   Олимпия слушала
   и подпевала:

   Когда – но ах! на что грусть множить?
   На что касаться к той струне?
   На что? На что? – Она заноет,
   И сердце бедное замрет.

   Тут выбегает Коррадо
   и вонзает нож в грудь Алонзо
   с криком: – Га!

   Братоубийца, братоубийца! —
   проклинает его Олимпия
   и падает совсем без чувств.
   Тут Коррадо убивает
   всех почти остальных.

   А потом у Коррада
   были страшные, страшные сны,
   окровавленные тени вставали;
   он бегал по замку,
   но нигде не мог сокрыться.
   «Ах! Что со мной!» – повторял он и падал
   на близко стоящую софу

   Сокрылось, улетело время
   Исчезли радости мои.
   Глубока пропасть их пожрала
   И не воротит никогда.

   Но близко был уже мститель
   за кровь невинных
   по имени Дон Риберо.
   Он ворвался с отрядом в Готический замок,
   и старик Жуан был с ним тоже.
   Старик сказал Корраду:
   – Сын, я тебя прощаю!
   Но Коррадо бросился на него как тигр
   и заколол!
   Его стали арестовывать,
   а он не хотел сдаваться,
   взял сам себя за шею и стал душить.
   Но они-таки его схватили
   и увезли колесовать.
   Дон Риберо оказался сыном Инфанта-
   гробокопателя.
   Он женился на Олимпии,
   и стали они, говоря по-нашему,
   жить-поживать и добра наживать.

   Когда Фома кончил чтение,
   они долго сидели молча.
   Слезы текли по щекам.
   Они их не утирали.
   Экое бывает на свете:
   живешь и не знаешь,
   дела!
   Не то что поймать вора на ярмарке,
   или когда Митрофан забил жену по пьяни.
   Тут такое, что всю душу у тебя исподволь вынет!
   И весь твой расклад человеческий сотрясется...
   И где это барин про все узнал,
   чтобы изложить в книжке?

   Зимним вечером за пряжей
   Елена будет рассказывать подруге
   про царя, у которого были два сына:
   один добрый, другой злой;
   про царевну Олимпию
   из далекой страны Гишпании,
   которая со злым обвенчалась,
   а тот бросил ее отца в страшное подземелье
   и мать задушил подушками;
   младший брат пустился в путешествие,
   он сражался с Сиренами и с Крокодилами,
   попал в бурю, где разметало корабль,
   а его выбросило на берег;
   там шла царевна с задумчивостью на лице;
   она его нашла и выходила,
   но тут брат узнал брата:
   старший младшего хотел зарезать,
   как водится у турок,
   но младший брат был сильнее,
   он победил и выпустил старика из темницы,
   с чьего благословения
   они с царевной
   повенчались.

   Подруга слушает и кивает.

   В квартире у Гнедича
   Елена знает место каждой маленькой вещи,
   и какие из них износились за эти годы,
   так что их выбросили,
   а какие – подарены или потеряны,
   потому что исчезли неожиданно и бесследно;
   она знает как выцвела краска на стенах
   которая была когда-то – чистый голубец
   она смахивает пыль с книг,
   которых становится все больше,
   и глядит на листки с непонятными знаками.
   Она видит, как растения вянут в горшках,
   как погибают, как появляются новые,
   а когда натирает паркет, замечает,
   что становится трудней нагибаться.
   Она не крепостная, она вольная,
   сама нанялась на эту работу
   столько лет назад, что потеряла счет,
   и видела барина только один раз —
   тогда, в самом начале.
   Она не знает, счастлив он или нет.
   Иногда в плошке стоят цветы,
   иногда на столе появляются безделушки,
   потом все исчезает,
   и только по следам от чернил
   по осколкам бокала,
   по тому, как помялся шейный платок,
   она догадывается о его жизни.

   Разве что-то, кроме неясных примет,
   дано ей, чтобы узнать его?
   Так, между гаданьем и верой:
   он живет здесь,
   к нему приходили с визитом,
   он смотрел на это растение,
   комкал эту салфетку.
   Кто он – тот, о ком ты думаешь
   и кого ты не знаешь, —
   разве он человек?
   разве он барин?
   разве он бог?

   Когда-нибудь она придет,
   еще не совсем старая,
   чтобы чистить квартиру,
   а он будет сидеть
   за столом или, может быть, в креслах.
   И тогда она сразу,
   не смея взглянуть в лицо,
   упадет ему в ноги.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация