А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пролетая над Вселенной" (страница 9)

   Глава 9. Провалы отрочества

   Как-то раз в детстве я решила спросить у Лизы, что такое счастье?
   – Счастье каждый понимает по-своему, – важно промолвила тринадцатилетняя сестра. – По-моему, счастье – быть худой, длинноногой блондинкой.
   Взглянув на мое вытянувшееся от изумления лицо, продолжила, мечтательно растягивая слова:
   – А еще… я думаю, счастье стоять под венцом… в красивом платье до пола… рядом с солидным… богатым мужчиной! И жить с ним потом в шикарном доме, сплошь покрытом коврами, уставленном мягкими диванами, пуфами, цветами в хрустальных вазах и клетками с говорящими попугаями.
   Помню, я просто опешила от ее слов. Лиза – отличница и умница мечтает о вещах, произносить которые вслух в нашем доме считалось просто верхом мещанства. В голове не укладывалось, что мечтает она не о поиске смысла жизни и своего предназначения, не о достижении какой-нибудь высокой цели, а о банальном замужестве в красивом платье с дальнейшим проживанием… среди пуфов, хрустальных ваз и попугаев!
   Мне мое счастье представлялось некой сложнодосягаемой субстанцией, возможно даже, добытой в сражении, но совершенно точно – после множества испытаний и мытарств. Что сказать? Как представлялось, так у меня по сей день и происходит. Всё лечу куда-то, взмывая и падая, и вновь поднимаюсь, отряхиваюсь и снова лечу… за зыбкой, эфемерной мечтой…
   А вот взрослая жизнь моей сестры сложилась более чем благополучно. Как, собственно, и планировалась. Получается, жизнь Лизы сложилась запрограммированно благополучно. Золотая медаль в школе, поступление на престижный биофак в главный вуз страны и окончание его с красным дипломом. Удачное замужество, одобренное семьей. Шикарная свадьба. Отъезд по работе мужа в братскую республику Чехословакию, оттуда – в дружественную Данию, затем, как-то стремительно и неожиданно для всех, возникла капиталистическая Италия, откуда почти без труда они перебрались в США, где и окопались. По тем временам это были достаточно крутые виражи. И в географическом, и в политическом смысле. За мужем Лиза чувствовала себя как за хромированным забором. Прочным, основательным, блестящим.
   Семья Лизой неизменно гордилась. Даже тот факт, что она вполне сознательно не заводит детей, мотивируя это вечными переездами, нехваткой времени и не знаю еще какой нехваткой, терпеливо поощрялся родителями. Лиза, чтоб избежать дальнейших вопросов и пресечь неприятные ей разговоры, всегда умела грамотно разъяснить причину своих желаний – нежеланий и действий – бездействий.
   Сестру приводили в пример регулярно. Но я была слеплена из другого теста и не желала походить на кого бы то ни было. Меня всю жизнь раздирали самые экстравагантные желания. В детстве, например, я мечтала быть директором больницы. Еще меня завораживала работа пожарных. Я не понимала, почему среди них нет женщин? Очень бы хотелось стать первой женщиной-пожарницей. Или, на худой конец, регулировщицей движения на главном перекрестке города. Чтоб ловко жонглировать полосатой палочкой, указывая машинам, куда ехать. Уже школьницей меня заинтересовала работа диктора на центральном телевидении, но для этого следовало не мельтешить и хорошенько поработать над исправлением дикции. Но терпения и усидчивости мне не хватало никогда.
   Намечтавшись всласть, каждую из вновь прибывших фантазий приходилось гасить в самом зародыше, осознавая в конечном счете их беспочвенность. Ничего близкого к воплощению я не находила почти до самого окончания школы.
   Учась в девятом классе, я вдруг неожиданно влюбилась в фольклор. Возможно, именно в нем я увидела сочетание многих моих пристрастий. И в одночасье решила заняться именно им. Казалось страшно увлекательным, бросив шумный мегаполис, устремиться в путешествие по старинным городам и весям. Знакомиться с новыми людьми, собирать древние предания, записывать разнообразные пословицы с поговорками. Вслушиваться в этнические песни и вплясываться в пляски. А потом все это доносить до читателя в придуманной мною, самобытной и занимательной форме.
   Когда я, довольная своим незаурядным выбором, сообщила о нем родителям, те не пришли в восторг, а мигом опротестовали мое решение.
   – Ты, наверное, думаешь, что путешествовать «по старинным городам и весям» – это забавное приключение, – холодно отреагировал папа.
   – Для этого нужно уметь приспосабливаться к различным трудностям, – подхватила мама. – Жить в не пойми каких условиях, без душа и прочих удобств, разве ты готова, Алечка? Ты же не способна быть терпеливой, собранной…
   – Да, – подтвердил папа, – тебя вечно швыряет из стороны в сторону. Затеряешься на первом же полустанке, пропадешь!
   – Но я хочу заниматься в жизни тем, что мне интересно, – возопила я, – а не тем, что вы мне навязываете!
   – Послушай, Аля, у тебя это очередная сиюминутная блажь, а мы заботимся о твоей судьбе и, поверь, видим лучше, на что ты способна, а на что – нет, – добавила мама.
   Получалось, что только Лиза могла и захотеть, и осуществить все, что ей вздумается! Это же она значилась в семье умницей-отличницей-красавицей. А я по-прежнему представлялась родителям вредным заморышем…
   – Папа! Мама! Но я способна на многое! Почему вы этого не хотите замечать!
   В мои способности не верили. Может быть, они боялись, что я обесславлю известную фамилию?
   – Хочешь заниматься фольклором? – медленно проговорил папа. – Тогда тебе следует поступать в пединститут.
   – Ну почему-у-у? – завыла я. – Ну почему – как Лизка, так в МГУ, а мне даже попробовать нельзя!
   – Тебе, в МГУ? – Родители недоуменно переглянулись. – Это на какой же факультет?
   – На филфак или на журналистику!
   – Алечка, – терпеливо сказала мама, – ты на Лизу не кивай. Она с золотой медалью школу окончила, два года упорно готовилась к поступлению и, заметь, по мальчикам в маминой помаде не расхаживала!
   – Ну тогда в Литературный институт! – проглотив последнее замечание, изрекла я. – Поймите вы, родители, я мечтаю сочинительствовать! Писать! Творить!
   – Ну, до Литинститута, положим, ты не доросла, – строго сдвинул брови отец и буквально припечатал: – Для этого нужно быть другим человеком!
   – Каким это – другим? – не поняла я.
   – В первую очередь, человеком дисциплинированным, целеустремленным, преданным выбранному делу, – хладнокровно ответил он.
   – К тому же туда требуется ворох серьезных публикаций, – подключилась мама. – И вообще, что ты о себе мыслишь? – Она влюбленно взглянула на папу, а с него перевела недоумевающий взгляд на меня: мол, куда тебе? Кишка тонка!
   – Но я не пойду в пед. Ни за что! Работать в школе? Издеваться над детьми? Чтоб они меня ненавидели, подкладывали на стул кнопки и всю жизнь дразнили мымрой?
   – Ну как же ты всё поверхностно воспринимаешь, – устало вздохнула мама, – рассуждаешь просто как избалованный ребенок!

   Несколько дней спустя меня вернули к этому разговору. Видимо, родители всерьез озаботились моей безнадежной бесперспективностью.
   – Мы тут посоветовались с папой и решили, что раз ты категорически отказываешься идти в пединститут…
   – Категорически! – быстро-быстро закивала я в подтверждение.
   – В таком случае самое лучшее для тебя – профессия театроведа. – Мама произнесла так торжественно, словно одарила. – Это престижно, это интересно, это близко. Хочешь писать? Попробуй, для начала, пописать о театре. Да и я смогу тебе помочь!
   Мама служила корректором в журнале «Современная драматургия».
   – Но я же… ну мне же… – попробовала возразить я, а мама перебила:
   – Аля, даже не представляешь, как увлекательно изучать театральное искусство! – Для пущей убедительности она восторженно закатила глаза, прижав сцепленные в замок ладони к груди. – Ты не заметишь, как вовлечешься! Поверь мне, дочка!
   – Но я… но у меня…
   – У тебя, Александра, есть год на подготовку, – подытожил отец, больше не давая мне вставить слово, – этого достаточно, чтобы прочитать сто пьес, изучить примерно столько же критических статей, кстати, не просто «пробежать глазами», а выучить так, словно бы ты сама их написала. Докажи нам, наконец, на что ты способна! Это замечательный вариант для тебя, Александра. И для нас.
   Так, им казалось, будет спокойнее, ближе к дому и безопаснее для семейной репутации. Я представляла постоянную угрозу для оной!
   Родители опасались, как бы я не связалась с «плохой компанией», не влипла в «дурную историю», не покатилась бы «по наклонной плоскости». Какое-то хроническое недоверие семьи преследовало меня всю сознательную жизнь!
   Но как ни велик был родительский авторитет, ни факультет этот, ни сам ГИТИС меня нисколько не привлекали. Перспектива всю жизнь заниматься теорией и историей театра не являлась моей пламенной мечтой.
   Я, честно говоря, отказывалась понимать, зачем и кому это надо – приходить в театр не для того, чтобы отдохнуть и насладиться актерской игрой, а исключительно чтобы вглядеться, вслушаться, впиявиться буквально в актерские недостатки и недочеты. Затем умными словами расписать, что хотел сказать режиссер и как ему это не удалось. Безапелляционно раскритиковать всех участников театрального действа. Не только актеров и режиссеров, но также художников-сценографов, может быть, даже костюмеров. Скрупулезно разбирая по косточкам, рассматривая со всех сторон через лупу, да что там, препарируя их! И это все ради того только, чтобы показать себя главным знатоком данного вида искусства.
   Меня саму столь часто критиковали, что поступать с другими людьми точно так же не хотелось. Знала, насколько это больно и обидно.
   Однако родители были непреклонны. В такие моменты спорить с ними, я знала, бесполезно. Да и речь в данном случае шла не столько обо мне, сколько о реноме семьи!
   Перед самим окончанием школы за мной установили неусыпный контроль. Причиной такого ужесточения мер послужило позднее возвращение от мальчика Степы. Золотого Степы. Он учился в наимоднейшем институте и даже имел собственную творческую мастерскую в центре Москвы. Его отец, важный министерский чиновник, обеспечил сына, казалось бы, всем, что нужно для счастья. Всем, кроме радости собственного познавания жизни. За него все было куплено и расписано вперед на долгие годы. Степа вел праздный образ жизни и отчаянно скучал. Ему постоянно не хватало острых ощущений. И потому он предоставлял свою «мастерскую» всем, кто способен его хоть как-то позабавить, хоть чем-то удивить…
   Я давно (втайне) мечтала попасть в эту мини-обитель богемной жизни, эпицентр общения пресыщенных сынков и дочек влиятельных родителей, а также примкнувших к ним лиц, объединенных диагнозом – «золотая молодежь». Всех, страждущих только одного – окунуться в блаженную праздность.
   Нас с сестрой детально оберегали от таких компаний. Запугивали даже. Рассказывали всякие страшилки про то, как тяжко приходится тем, кто, попадая в подобное гнездо разврата, неизбежно и бесповоротно туда вовлекается. После, не задумываясь о последствиях, забрасывают семью, учебу и вообще – естественное течение своей младой жизни. Они бездумно отдают ее на откуп всепоглощающему раннему распутству. А все дальнейшие попытки отбить заблудшие души у бесчинствующих соблазнов и вернуть их к нормальной жизни, как правило, заканчиваются крахом! Поэтому ступать на эту дорожку, общаться с такими детьми, даже интересоваться подобным образом жизни нам строго-настрого запрещалось.
   Сестре, впрочем, все это было неинтересно. Ничего общего с аналогичной молодежью у нее не было и быть не могло. Она была правильная до икоты!

   Однажды я явилась невольной свидетельницей весьма характерного эпизода. К семнадцатилетней тогда Лизе в гости пришел мальчик Филипп, с которым их связывали продолжительные, но сложные взаимоотношения. Он был необыкновенно привлекателен – просто нездешней какой-то, аленделоновской привлекательностью. Этого обстоятельства Филиппу было достаточно, чтоб не прикладывать особых стараний для покорения любой представительницы женского пола. Как правило, девушки сами ему на себя намекали. Напрашивались на интерес. И делали все возможное, чтоб заполучить себе красавчика. Он этим безбожно пользовался.
   Лиза ему и нравилась, и раздражала одновременно. Раздражала своей неприступностью, деланным безразличием. Каждый из них старательно, не сдавая позиций, исполнял собственную роль. Лиза определенно тоже симпатизировала Филиппу, но ее отпугивали его самонадеянность и ранняя искушенность в сердечных делах. Сестру неизменно подмывало сбить с него спесь. Она не собиралась становиться легкой добычей и потому крутила и вертела им по своему усмотрению. Филиппу же необходимо было во что бы то ни стало завоевать, обольстить, сломить неизменное сопротивление этого строптивого, неподдающегося материала.
   К сожалению, в тот день я пропустила начало разговора, подоспев лишь к итогу их очередной перепалки:
   – Объясни мне, наконец, почему ты ершишься? – вопрошал Филипп.
   – Меня не устраивает такое ко мне отношение! – надменно отвечала ему Лиза.
   – Какое «такое отношение»? Я уже устал круги вокруг тебя наворачивать! Скажи прямо, чего ты хочешь?
   – Я хочу, прежде всего, чтобы меня уважали!
   – Лизка! Сколько времени ты меня будешь изводить?
   – Конечно, ты привык к легким победам. Но я не желаю быть очередным трофеем в твоей копилке!
   – Лизка! Все мои друзья давно в курсе, что у меня к тебе такая… особая… ни с чем не сравнимая… Платоническая любовь!
   – Ну, знаешь, это уже слишком! – Лиза резко встала, с грохотом отодвинула стул и вышла из комнаты с гневным видом. Я едва успела отскочить в сторону, а то бы она меня сшибла, не глядя.
   – Так что же тебе нужно? – недоуменно крикнул ей вслед Филипп. – Что тебе тогда нужно?
   Весь казус состоял в том, что выражение «платоническая» Лиза, по незнанию или по глупости, перепутала с «плотской» и потому сочла его оскорбительным для себя – такой нетронутой и непорочной, как пресвятая дева Мария.
   Что уж говорить про посещение Лизой всякого рода мероприятий, выходящих за грани дозволенного! Никогда и ни за что. Только общение с хорошими мальчиками и девочками.
   Меня же временами буквально распирало от неудержимого желания хоть одним глазком взглянуть, что же такого страшного таится в каком-нибудь неправильном, недозволенном, дурном логове? От стерильной нашей жизни иногда челюсть сводило. Ужасно хотелось куснуть разок хотя бы кусочек и от табуированного плода…

   Я подговорила подружку Леру, вхожую в Степину компанию, как-нибудь протащить меня с собой. Взамен я, скрепя сердце, пообещала презентовать ей заветные чеки магазина «Березка», в котором в те годы можно было приобрести все, что душе угодно: от импортной помады, пудры и румян до дефицитных кассет и даже фирменных джинсов! Все то, что было недоступно основной массе советских граждан, а только избранным представителям элиты. Лера пообещала, взяв с меня слово не посягать на самого Степу, в которого влюблена была как глупая кошка и потому старательно отслеживала и изживала соперниц.
   Я готовилась к походу целую неделю, продумывая наряд и репетируя фривольную походку «от бедра». Даже стащила у Лизы босоножки на высокой пробковой танкетке и бюстгальтер полноценного размера с жесткими чашечками. Чтоб, набив его ватой, выглядеть эффектнее.
   Когда Лера увидела меня, преображенную, она оторопела, потом занервничала и быстро-быстро проговорила:
   – Слушай, сегодня не выйдет. Там, это… все отменилось, кажись. Степа никого не принимает. Так что лучше забудь. Забирай свои чеки. Чао!
   И не дожидаясь ответной реакции, мгновенно упорхнула. Впервые в жизни во мне углядели конкурентку! Многоопытная Лера углядела!
   Сдаваться я не желала. Стольких усилий стоило все организовать! С горем пополам накрасить глаза Лизкиной заветной тушью «Луи Филипп» из голубенького тюбика, а губы – маминой ланкомовской помадой. Щедро надушиться ее же «Диориссимо», по-тихому слинять из дома… Я вся горела желанием, во что бы то ни стало проникнув в прокуренную, манящую загадочным пороком каморку, увидеть «золотого» Степу с его свитой и понять наконец: от чего нас так тщательно оберегают? Поэтому остановить меня уже не могло ничто.
   Стараясь не сверзиться с высоченных танкеток, я самостоятельно добралась до вожделенной мастерской и решительно нажала на кнопку звонка. Мне долго не открывали. Шум, визг, музыка раздавались за дверью. Наконец, громко матерясь, ее открыл чрезвычайно пьяный парень:
   – О, какая клёвая герла! – воскликнул он. – Ты к кому? Не ко мне ли?
   – Я к Степе, – нахально заявила я. – Он где?
   – Все хотят к Степе, а как же я? Давай курнем? – и сунул мне под нос дымящуюся сигарету. Я невозмутимо взяла ее двумя пальцами и поднесла к губам. С сигаретой почувствовала себя гораздо увереннее.
   Степан стоял в центре броуновского движения и для меня, казалось, был недосягаем. На голове у него красовались огромные модные наушники, и он, прикрыв глаза, двигался в такт какой-то собственной, только ему слышимой мелодии. Вокруг все грохотало, клокотало и курилось.
   Я уже собралась было ретироваться, как вдруг он открыл глаза и, сфокусировав на мне взгляд, с улыбкой подмигнул. Вероятнее всего, его зацепила моя отчаянная непохожесть на всех этих бесцеремонных дев, бесстыдно вьющихся вокруг его молодого крепкого тела, словно эластичные лианы.
   Радостно подалась навстречу его улыбке, но в этот самый момент кто-то больно дернул меня за руку. Это была Лера.
   – С тобой хотят поговорить, – недобро сузив глаза, прошипела она.
   Не выпуская своих острых когтей из моей руки, решительно потащила по длинному коридору в сторону туалета. Там меня поджидала толпа враждебно настроенных девиц.
   – Вот она, полюбуйтесь, – толчком выставила меня вперед Лера, – полюбуйтесь, приперлась! – и повернула ко мне перекошенное гневом лицо: – Ну, я ж тебя предупредила, что не светит тебе Степа, ты тупая, что ли?
   Как в страшном кино, на меня с шипением стали надвигаться разъяренные персонажи женского пола, все до одной в этот момент похожие на горгон медуз…
   «Мама-мамочка, – подумала я, – почему я тебя не слушалась?» – и, сжавшись, приготовилась к худшему. Кажется, я даже зажмурилась.
   И вдруг:
   – Это что же здесь происходит? – Сам хозяин неожиданно пришел мне на выручку. – Девицы, вы сбрендили? В моем доме разборки устроить решили? А ну-ка, брысь отсюда! Отвалили!
   Он взял меня за руку – ту самую, со следами Леркиных когтей, и вывел из этого адского круга.
   – Звать как? – спросил, с интересом оглядывая мой бутафорский бюст.
   – Алекс, – кокетливо отрекомендовалась я, переводя дух.
   – Что будешь пить, Алекс? – Степан подвел меня к бару и эффектным жестом предложил на выбор любой напиток. Глаза у меня разбежались. Такого количества красивых бутылочек с незнакомыми иностранными названиями я не видала даже в собственном доме. Любопытство перекрыло осторожность. Я ткнула в первую попавшуюся. Густого янтарного цвета.
   – Молодчага, – одобрил он мой спонтанный выбор, – это Bolls. Предки из Голландии приволокли.
   Мы выпили. Это было сладко и крепко. С непривычки голова побежала в сторону, вбок, ввысь, куда-то от меня. На семейных торжествах нам разрешалось весь вечер лишь скромно потягивать легкую домашнюю настойку под названием «вишневка» из крохотной ликерной рюмочки или красное полусладкое вино, вполовину разбавленное водой. Не более того.
   – Повторить? – спросил он и, не дожидаясь ответа, налил еще. Я бесстрашно и с удовольствием заглотнула.
   Иллюстрация из книги «Вам, девушки» предательски всплыла в моем замутненном сознании: «А вот такое поведение может вызвать только презрение…»
   Я потрясла головой, изгоняя нежелательную картинку из памяти.
   – Потанцуем? – Привычно не дожидаясь согласия, он уверенно притиснул меня к себе.
   Двенадцать пар злобных глаз впились в меня. Но алкоголь сделал свое рядовое дело, мне стало хорошо: беззаботно и бесшабашно.
   – Хочешь послушать? – Он снял с себя стереонаушники и надел на мою все дальше убегающую голову. На меня обрушился космос. Или, точнее, «Space». Прежде я и не думала, что возможно такое объемное, такое богатое звучание. Почти как в Домском соборе в Риге!
   – Кайф, – выдохнула я.
   – Пойдем? – сказал он и увлек меня в дальнюю комнату.
   Сопротивляться не хотелось. Степан мне ужасно понравился. Его заинтересованный взгляд, исходящий от него запах, но главное то, что он захотел остаться со мной наедине! Эта невозмутимая решительность или решительная невозмутимость. Несмотря на кучу девок – липнущих, льнущих, увивающихся вокруг! В моих глазах он представлялся героем, а я – хрупкой невинной жертвой, спасенной им по счастливой случайности.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация