А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пролетая над Вселенной" (страница 8)


Страсти стынут на гребне волны,
И поспешно уносятся вдаль,
Почему из души глубины,
Выплывает одна лишь печаль?


Друг мой, Море, ответ подскажи,
Я себя разгадать не могу!
Отчего я скрываюсь в глуши?
Для кого я себя берегу?

   Однако за время, проведенное в отрыве от дома и от Дениса, я постепенно привела в порядок мысли. И решила вести себя по-другому. Быть отзывчивой, уравновешенной и, наконец, взрослой. Правда, в том только случае, если он позвонит мне сам.
   Всю дорогу из Риги мы обсуждали с Анной и двумя соседями по купе новости театра, кино и наших любимых артистов. В частности, сошлись на общем восхищении творчеством Владимира Высоцкого, который совсем недавно создал сразу два абсолютно разных экранных образа – Дона Гуана у режиссера Михаила Швейцера и Глеба Жеглова у Станислава Говорухина. Я была очарована воплощенным им типом мужественного борца с бандитами, в то время как Аня страстно доказывала, что такая роль упрощает Высоцкого, приземляет, ограничивает, что ему нужно играть классические и утонченные роли, такие как Гамлет, арап Петра Великого или как тот же Дон Гуан.
   На Рижском вокзале Аню встречали родители. Меня не встречал никто.
   – А где мои?.. – спросила я, озираясь.
   – Сашенька, – сказал Анин папа, – родители не смогли приехать и попросили, чтоб мы тебя проводили до дома.
   – Что случилось? – Я похолодела от ужаса. – Что с ними??
   – Они поехали на похороны, – пряча глаза, ответила Анина мама. – Дело в том, что сегодня ночью умер Высоцкий.
   Я даже сразу не поняла, о чем речь. Ему же всего сорок два года, он в самом расцвете актерской карьеры, только вчера мы говорили о его киноролях!
   Всего полгода назад папа заново познакомил меня с Владимиром Семеновичем, и, в отличие от предыдущей встречи, когда я выглядела беспутным подростком, на сей раз тот долго не отпускал мою руку, а как-то многозначительно покачивал ее, с проникновенной улыбкой глядя в глаза.
   А еще раньше подарил свою гениальную пластинку «Алиса в стране чудес», которую мы с сестрой выучили наизусть, можно сказать, затерев до дыр. Он даже написал нам с сестрой на развороте обложки пожелание: «…чтоб были красивыми и счастливыми».
   Что же теперь и как же это? Я захотела тут же поехать в театр, где проходила панихида, но это оказалось совершенно невозможным. Родители, позвонив оттуда, сказали, что не сумеют меня протащить через толпу людей и милицейские кордоны, плотно окружающие театр. Мне стало еще горше.
   Бабушка налила в глубокую тарелку мой любимый куриный бульончик с клецками, который согласно семейной традиции готовился в двух случаях: когда кто-то из нас болел или в связи с возвращением из дальних поездок. Этот вкус являлся отличительной приметой самого уютного на свете дома, дома моего Детства. Но сегодня есть было трудно. Комок стоял в горле. Казалось, я потеряла родного и близкого человека.
   – Алечка, тебя к телефону, – позвала бабушка.
   – Аллё, – бесцветно сказала я в трубку.
   – Привет, с возвращением, – сразу и не поняла, кто это, хотя прежде, при первых звуковых колебаниях этого голоса, вся превращалась в вибрацию.
   – Привет, – ответствовала так же невыразительно. – Откуда ты узнал про возвращение?
   – Я уже звонил. Ты не рада мне?
   – Рада, – вяло ответила, сама себе дивясь.
   – Тогда почему у тебя такой невыразительный голос?
   – Устала с дороги, – почему-то соврала я.
   – А, понятно. – Небольшая пауза. – Какие планы?
   – Не знаю… Наверное, никаких.
   – Тогда вот что. Приезжай ко мне! Отдохнем вместе.
   – Что? К тебе? Как это? – Я даже встрепенулась от неожиданности.
   – Возьми такси и приезжай. Это не сложно. Я тебя встречу.
   – Нет-нет, я не могу, – засопротивлялась было, но тут же, чтоб не казаться неучтивой, сказала: – Лучше ты.
   – Знаешь, я всегда сам приезжаю к твоему дому, но сегодня устал – уработался. Давай ты ко мне приедешь, – и добавил едко: – Слабо?
   Разговор принимал неестественный поворот. Я не узнавала Дениса. Ему была не свойственна напористость, тем более наглость. Да и чрезмерной инициативности прежде я за ним не замечала. Порой мне этого даже не хватало. И вдруг – настойчивое приглашение в гости и вызывающий тон… просто непостижимо! Я не знала, как реагировать.
   Объяснить, что нас воспитывали слишком взыскательно? Что одной ездить в гости к молодым людям считается верхом неприличия? А его предложение таит в себе двусмысленность? И возможно, опасность? Хотя, честно говоря, мелькнула шальная мысль отбросить все предрассудки и рвануть к нему, забыв про приличия и здравый смысл! Не о таком ли тайно грезила, глядясь в бесстрастное Балтийское море?
   Но что-то в его тоне меня все же насторожило.
   – Так что же, – нетерпеливо произнес Денис, – может быть, ты просто не хочешь меня видеть?
   – Хочу, – смущенно ответила я, сделав паузу.
   – Тогда записывай адрес.
   – Прости, но сегодня я не смогу.
   – Знаешь, – резким тоном сказал Денис, – мне кажется, что тебе совсем неинтересны наши встречи.
   – С чего ты это взял? – пролепетала я.
   – Так, – усмехнулся он, – навеяло…
   – Да нет же, я очень рада тебе, но сегодня, понимаешь, не могу никого видеть.
   – А что особенного случилось сегодня?
   – Как, ты что, не в курсе? Сегодня умер Высоцкий! – Мой голос задрожал.
   – Ну, допустим, и что с того?
   – Как это – что?
   Разве у нормального человека сообщение о смерти может вызвать индифферентную реакцию? А в особенности о смерти ТАКОГО поэта, артиста…
   – Подумаешь, – усмехнулся Денис прямо в трубку, – ну еще одним алкоголиком на этом свете стало меньше, – снова отвратительно хмыкнул.
   – Не понимаю, как можно рассуждать столь цинично? Да ты знаешь, сколько народу пришло проститься с ним к театру? Я ужасно переживаю, что не смогла туда попасть! Люди стоят с раннего утра, от самого Кремля до Таганской площади, в огромной очереди, чтобы только отдать последний ему поклон.
   – Кто стоит, ну кто стоит? Такие же, как он, алкаши и стоят! Уверяю тебя, ни один нормальный человек не попрется «отдавать последний поклон», – передразнил меня гнусаво, – какому-то пьянице. По крайней мере, среди моих друзей таких нет.
   – Денис! – потрясенно сказала я. – Ты, правда, так думаешь?
   Я еще надеялась, что это какая-то ошибка, глупая шутка, недоразумение.
   – А что такое, лапа моя? Я тебя обидел? Задел за живое? Он что, твой сват, брат, и ты переживаешь так, что не можешь с места сдвинуться?
   – Денис… это ужасно.
   У меня всё сжалось в груди.
   – Обиделась, надулась. А ты не надувайся, не надувайся! – и совсем уже с отвратительным смешком добавил: – А то… губки лопнут!
   – Что??
   – Ни-че-го, – отчеканил Денис. – С тобой мне всё ясно, – и повесил трубку, даже не попрощавшись.
   Я упала ничком на кровать и дала волю слезам, которые с утра стояли близко-близко, но лишь теперь вырвались наружу. Я плакала долго, исступленно, мысленно просила прощения у Владимира Семеновича за то, что не прервала сразу же этот ужасающий разговор, не швырнула трубку, не сказала со всей отчетливостью вслух то, что должна была сказать. За то, что позволила так гадко разговаривать с собой этому жалкому, да-да, этому… недоразвитому типу. Кого я любила? По кому страдала?
   Я оплакивала смерть Высоцкого.
   Я оплакивала скоропостижную гибель своей первой беспутной Любви.

   Глава 8. Здравствуй, мой далекий друг!

   – Ответь, только честно, дорогая Алечка, у тебя когда-нибудь так было? – спросил Грегори.
   – Так? Никогда! – уверенно ответила я.
   – И что ты собираешься мне сказать?
   На мгновение я задумалась.
   Собеседование и все сопутствующие ему процедуры продлились несколько дольше, чем я предполагала. Трехчасовое ожидание у входа в американское посольство с семи утра в неутихающем волнении. Затем, уже внутри здания, еще более напряженная очередь к окошечку с суровым американцем, задающим провокационные вопросы. Прямо передо мной жестко развернули несколько человек, которые не смогли доходчиво объяснить, зачем им требуется данная поездка в Соединенные Штаты.
   В тот момент подумалось, что, скорее всего, и мои доводы покажутся неубедительными человеку в окошке, и меня попросту не захотят пустить в недосягаемую Америку. И я никогда в жизни не увижу своего нового необыкновенного друга. Никогда не прикоснусь к нему, не посмотрю в глаза. Не послушаю с ним джаз в «Карнеги Холл» и оперу в «Метрополитен-опера». Не прогуляюсь вразвалочку по сверкающему Бродвею. А в музее «Метрополитен» не увижу поразившую меня в далеком детстве картину Эль Греко.
   Я же такая невезучая! Мне стабильно не счастливится в любви.
   – А ты трусиха, Саша, трусишка!
   Грегори сам заметно нервничал и звонил буквально каждый час, невзирая на время суток, придумывая все новые и новые аргументы на русском, убедительные речевые обороты на английском, которые непременно должны были подействовать в случае любого непонимания. Оказалось, что эта поездка в Америку – самое важное в жизни. В его и моей.
   – Запомни, Алечка, – сказал он мне накануне ночью, когда я совершенно обессиленная от напряжения последних дней призналась, что опасаюсь спасовать, сорваться, не ответить правильно на все вопросы интервью и не только получить отказ американского посольства, но и попасть в черный список невыездных лиц на всю оставшуюся жизнь. – Запомни, – повторил он. – У нас с тобой нет ни одного шанса, чтоб не встретиться. Ни одного. Провались ты на собеседовании, не сумей я выбить для тебя визу, мы все равно свидимся. Потому что я всегда достигаю того, чего сильно желаю. А увидеть тебя есть моя главная цель на сегодняшний день. И потому у нас с тобой нет ни единого шанса не встретиться.
   Его слова на меня как-то странно подействовали. Они прозвучали среди ночи так убежденно, уверенно, внушительно, даже… несколько зловеще. Меня даже бросило в дрожь.
   – Но как мы встретимся, провались я там? Ты сможешь приехать ко мне?
   – Это исключено. Абсолютно. Есть масса других возможностей. Других стран, континентов, городов.
   – Коммунизм неизбежен? – пошутила я дрожащим голосом.
   – Именно так, именно так. В нашем случае он точно неизбежен.
   Я потеряла аппетит, курила сигарету за сигаретой и похудела за последний месяц почти на пять килограммов! И это как раз было кстати. Григорий, как и большинство мужчин, предпочитал стройных женщин. Я же к своим приближающимся тридцати постепенно, как бы выразиться помягче… несколько раздобрела. Кто не знал меня с детства, с трудом узнавал в запечатленном на фото синюшном цыпленке с неизменно ободранными коленками меня настоящую…

   Всё детство меня пичкали густыми, сдобренными маслом кашами, картофельными запеканками с мясом, тефтелями с густой подливкой, пышными булками да сытными пирогами – в надежде появления на моих худосочных конечностях хоть какого-либо видимого результата. А я обожала копченую колбаску, шоколад, апельсины и лимонад – всё то, что как раз было «заказано» из-за хронического диатеза. Бедная Лиза была вынуждена поедать свои любимые помидоры исключительно под столом, потому как они также являлись ярым аллергеном, а именно то, что запрещалось, было особенно желанно. Однажды я приметила, как она с хитрым видом ныряет под стол, явно укрывая запретный плод. Немедленно занырнула следом и, застукав с поличным, запричитала горестно:
   – Помидорчика, помидорчика хочу! Ничего больше, только помидорчика! Почему Лизке можно всё вкусное, а мне – только противное полезное?
   И когда у сестры демонстративно отобрали тот злосчастный помидор, вызвав ответные слезы, я успокоилась: мы были квиты.
   Конфеты от меня тщательно прятались, но я безошибочно учуивала их местонахождение и подворовывала по-тихому из бабушкиного буфета. До самого окончания школы.
   Но стоило перестать за мной следить и принимать запретительные меры, все желания куда-то улетучились. Даже боготворимое шоколадное мороженое, которое, как мне рисовалось в мечтах, я буду поедать бочками, цистернами, а возможно, и вагонами, вдруг резко разлюбила, едва оно стало для меня доступным. Лишь кисло-сладкие леденцы под названием «Взлетные» остались до трясучки обожаемыми на всю жизнь.
   Эх, где вы мои школьные годы чудесные, когда я скакала легко и непринужденно, ни о чем не задумываясь… Худая, задорная, смелая. Оказывается, тогда я была счастлива. Даже не подозревала, что детство и впрямь было самым счастливым периодом в жизни.
   Ну и совершенно точно предположить бы не могла, что когда-либо предметом для переживаний могут стать для меня лишние килограммы!

   Зато теперь осунувшаяся от последних бессонных ночей, я выглядела превосходно: полупрозрачно, где-то даже загадочно. Наверное, из-за лихорадочного блеска в глазах.
   Куда меня несло? Через океан, на другой конец Земли, в неведомую даль, к постороннему человеку! Правда, по ощущению, к человеку, ставшему для меня ближе всех родственников! За какой-то месяц телефонного общения. Сестра старшая разве посоветует что-либо плохое? Никогда.
   – Так что же ты хочешь мне сказать, Саша? Чего сильнее всего желаешь теперь, когда все трудности позади и американская виза у тебя в паспорте?
   Я почему-то не замечаю взыскательного намека в его вопросе и отвечаю беспечно:
   – Очень бы хотелось выспаться, просто выспаться! За всю минувшую неделю.
   Опять сморозила глупость. Ответ мой его откровенно разочаровал.
   – Что-то не так, Гриша?
   – Признаться, ждал другого…
   – Чего же?
   – Не понимаешь?
   – Нет!
   – Ты должна была сказать: теперь, когда все сложности позади, больше всего на свете хочу поскорее к тебе, дорогой мой Гришенька.
   – Ну это и так ясно как день, – попробовала выкрутиться я.
   – Ясно, ясно! Иди, высыпайся…
   Расстроила человека. Надо как-то исправиться. Он старался, а я, не подумав, брякнула про какое-то «выспаться»! Вечно я брякаю не подумав.
   – Подожди, постой! Я сама не своя от происходящего, вот и говорю первое, что подворачивается на язык.
   – ОК, – терпеливо произносит Грегори, – давай снова. И что ты мне, Саша, хочешь сказать?
   Дубль второй. Главное – не промахнуться на этот раз.
   – Я тут стихотворение сочинила… впервые за двенадцать лет…
   – Это правда?
   – Правда! Для тебя…
   – И когда же успела, Алечка? – голос заметно теплеет.
   – Сегодня. Когда ждала своей очереди на собеседование.
   – Почему же сразу не прочитала мне его?
   – Честно? Хотела, Гришенька, приберечь до нашей встречи.
   – Ну же, давай, давай его сюда, скорее!
   – Скорее? Какой нетерпеливый.
   – Ты себе даже представить не можешь, насколько я нетерпелив…

Здравствуй, мой далекий друг!
Я устала от разлук,
От забот и ожиданий,
От предательства и мук.


Мы не виделись с тобой
Сотню лет – весь век земной,
Прожит был у нас с другими:
Непростыми и простыми,


С равнодушными, пустыми,
Впрочем, с добрыми ли, злыми,
Но – с чужими,
Но – с чужими…


Встречи – связи – расставанья…
Суета и безнадежность.
В пыль стираются мечтанья,
В прах – безудержная нежность.


Но, сомнения глуша,
Все ж пульсирует Душа!
И стремится к жизни, к страсти,
Позабыв про все напасти…


Можно грустно дни считать,
Но не лучше ли опять
Рассмеяться, встрепенуться,
И – в пучину окунуться?


Кто способен удержать,
Дней прекрасных быстротечность?
А ошибок избежать, кто способен избежать?
У кого в запасе Вечность?

Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация