А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пролетая над Вселенной" (страница 29)

   – Литературные изыски, – подтвердила Инесса.
   – В жизни все гораздо проще, – заметила Марьяна. – Где ты видела счастье это пресловутое?
   – Видела, – произнесла я тихо, – и слышала. И чувствовала.
   Подруги безмолвно уставились на меня.
   – Ну было в моей жизни такое. Было! Человек просто брал меня за руку, и от одного прикосновения я становилась счастливой. Хотя у него при этом не было ни гроша за душой. А от прикосновений Грегори я вся внутренне сжимаюсь, хотя он осыпает меня золотой пылью…
   – Ты о Либермане, что ли? – догадалась Инесса, снисходительно улыбаясь. – Вспомнила прошлогодний снег… Белка, расскажи ей, раз зашел разговор.
   Я резко обернулась к Белке.
   – Ты видела Мишку? Когда? Почему мне не сказала?
   – Да ты в Америке была, – неохотно откликнулась Белка. – Юлик позвал меня на встречу выпускников консерватории. Ну и Либерман там был.
   – Как он? – взволнованно проговорила я. – Почему все годы ничего о нем не было слышно?
   – А он ни с кем из сокурсников не общается, уже много лет не музицирует – руку переиграл. Занимается ремонтом квартир.
   – Обо мне спрашивал? – Я пыталась унять сердцебиение.
   – Ничего не спрашивал, – замялась Белка.
   – Не ври! – закричала я. – Наверняка спрашивал!
   – Ну, спрашивал. Точнее, я сама к нему подошла, чтобы узнать, почему тогда он от тебя так внезапно слинял…
   – Да, почему?! – Я чуть не плакала, так нахлынуло на меня прошлое. – Без всяких причин! И это – после бегства от родителей, после той нашей потрясающей поездки на море, одуряющей недели любви! Ведь мы уже в ЗАГС заявление подали! Что произошло тогда, что?
   – А ты не догадалась? – И Белка вдруг неожиданно резко выдала: – Лапонецкий всё подстроил!
   – Лапонецкий? – оторопела я. – Как это – подстроил?
   – Сначала по-тихому его напоил. Ты же помнишь, пить Мишка не умеет. А потом вывел Мишку во двор и доходчиво объяснил, почему ему следует забыть дорогу к твоему дому.
   – Почему же? – недоуменно спросила я.
   – Ну, – замялась Белка, – стоит ли ворошить детали за давностью лет?
   – Говори, Белка, раз уж начала, – вымолвила я устрашающим тоном. И прибавила: – Сказавши «А», не будь «Б…»!
   – Ага, – ухватилась Белка за это «Б», – вот именно так тебя Лапонецкий и представил бедному пьяному Либерману.
   – Как это? – обалдела я.
   – Да очень просто. Сказал, что ты давно с ним спишь. И не только с ним. Да еще расписал всякие подробности.
   – Какие еще подробности?!
   – Ну, ты же можешь себе представить диапазон проктологических возможностей Лапонецкого. Романтичный Либерман тут же выпал в осадок.
   – Он мог поверить?! Белка, как он мог поверить этому подонку?!
   – Значит, мог, – вмешалась Марьяна. – Слабак он, твой Либерман. Вместо того чтоб дать отпор мерзавцу – с ходу всё принял на веру! И даже не захотел тебя выслушать!
   – Так что ты, Сашунька, ничего не потеряла, – сказала Белка и утешительно потрепала меня по плечу.
   – Как это ничего? – всхлипнула я. – Да ведь я его любила! Это была самая большая любовь в моей жизни! – И, взглянув в удивленные глаза подруг, пробормотала горестно: – Знаете, девчонки, я ведь ни с кем не была так счастлива, как с Мишкой. И не буду.
   – Думай о будущем, – сказала Инесса и протянула мне бумажный платок. – Нечего копаться в прошлом. Тем паче, что светлое будущее плывет тебе прямо в руки.
   Я промокнула глаза и трубно высморкалась.
   – Чем наивно рассуждать о счастье, – заметила Инесса, – пора бы уже повзрослеть, моя дорогая.
   – Тебе нужен основательный мужик! – добавила Марьяна. – Реальный такой мужик, без соплей и колебаний.
   – Короче говоря, – подытожила Белка, – как ни грустно нам тебя отпускать, пора, Сашка, снаряжаться в путь-дорогу! И размышлять тут нечего. Не каждый день богатые американцы замуж зовут. В конце концов, что ты теряешь?

   В самом деле, что я теряю?
   Ну, во-первых, я махом теряю своих друзей. Несмотря на искренние заверения Грегори принять у себя всех, кого только захочу увидеть, мне слабо верится в подобную щедрость. Столкнувшись с некоторыми особенностями его характера, сомневаюсь, что захочет Грегори делить мою любовь и внимание с кем бы то ни было. Пусть даже на короткий срок и под пристальным наблюдением. С его строго избирательным отношением к людям, с его язвительной проницательностью лучше вовсе ни с кем Грегори не знакомить, чтоб не раздружил он меня, ненароком, с самыми дорогими моими друзьями. Выходит, общаться нам остается лишь по телефону. Либо в случае моего посещения Москвы. Тут я опять же сомневаюсь в готовности Грегори отрывать меня от себя. Если бы не мой сын, он и теперь не отпустил бы меня домой. Только это обстоятельство, как признался он честно, вынудило его ненадолго расстаться со мной. Что ж, получается, я автоматически теряю возможность поездок в Москву? Выходит, так!
   Что я теряю еще? Родную речь. Мне придется полностью перестроиться на чужой язык, начать на нем излагать мысли, писать по-английски и даже думать. Не я первая! Привыкну, в конце концов! Заговорю! Задумаю! Грегори считает, что мне необходимо слушать все новости на CNN, и тогда я быстро научусь говорить так же, как они. Я попробовала послушать и не поняла ничего! Словно бы это не знакомый мне со школы английский язык, а какой-нибудь урду, стремительно пробалтываемый дикторами. Зато большинство американских граждан разговаривают довольно понятно, наверное, потому что так же, как я, не являются носителями языка.
   Еще я теряю работу. Работу, на которой совсем недавно расправила крылья, почувствовала себя более уверенно, доказав себе и окружающим, что умею действовать не только в заданном направлении, но и творчески подходить к любому заданию.
   Вот, собственно, и всё, что я теряю. В остальном – сплошные приобретения. Сплошные жирные плюсы. Все окружающие твердят: нечего думать, надо ехать! Отчего же так муторно на душе? Я всё время переживаю, взвешиваю и сомневаюсь. Зачем? Может быть, закрыть глаза и – «в пучину окунуться»? Ну, как подруги советуют…

   Когда я получила предложение руки от Лапонецкого, умные и взрослые люди, пеняя на мою неопытность и несознательное отношение к жизни, изо всех сил толкали меня в то замужество. Что из этого вышло – известно. С тех пор прошло двенадцать лет. Неужели я так и не повзрослела? Почему мне необходимо прислушиваться к советам кого угодно, кроме собственного сердца? Почему-то стук его, при мысли о замужестве с Грегори, сигналит о крайнем волнении, но волнение это отнюдь не сладостное, какое бывает у барышень, пребывающих в плену блаженных грез и чарующих надежд на безоблачную жизнь в объятиях любимого человека…

   – Здравствуй, милая моя!
   Боже, я так вздрогнула, словно размышления были прерваны заговорившим привидением.
   – Это ты, Гриша? – испуганно спросила я.
   – А ты ждала кого-то другого? – удивился голос, столь явственно почудившийся мне приветом из прошлого. Как же сразу, в первое мгновение нашего знакомства, не распознала я, кого он мне так явственно напомнил! Та же интонация и тембр похожий! Да и мои внутренние вопросы сходны с теми, двенадцатилетней давности, когда ломалась моя судьба.
   – Ну-ка, расскажи, милая, где была, с кем встречалась.
   – Я встречалась с подругами детства, – проговорила неохотно, стряхивая с себя аналогию с минувшим, – мы гуляли в Ботаническом саду.
   – Вот как? И о чем же вы беседовали? – Голос звучал настороженно.
   – Мы просто наслаждались природой и болтали… ни о чем, – уклончиво ответила я.
   – Так уж ни о чем? – засомневался голос. – И ты ничего не рассказала подругам обо мне?
   – Видишь ли, дорогой, у женщин всегда есть масса самых разнообразных тем для разговора, – уклонилась я от прямого ответа. – Ты что, плохо знаешь женщин, Гришенька?
   – Пожалуй, скоро я приду к выводу, что совсем в них не разбираюсь, – пробурчал он. – С тобой стал во всем сомневаться. Ты сводишь меня с ума, Саша.
   – Отчего же, Гриша? – Я напряглась, вновь приготовившись к самообороне.
   – Вместо того чтобы заниматься делами, ты целые дни гуляешь с подругами и болтаешь бог весть о чем. А я между тем тоскую тут без тебя.
   Как надоели мне эти необоснованные упреки.
   – Гришенька, я только и делаю, что занимаюсь делами, – вновь принялась оправдываться я.
   – Но я не вижу никакого движения с твоей стороны, – возмущенно восклицает Грегори, – за две с половиной недели ты не приблизилась ко мне ни на шаг! Я же сделал всё, что от меня зависит. И даже больше. Просто не знаю, каким образом отсюда я могу заставить тебя шевелиться быстрее.
   – Не надо меня заставлять! – вскипела я. – Мне самой прекрасно известно, что надо делать!
   – Ну-ну, – холодно изрек Грегори, – ну-ну.
   И исчез на несколько дней. Поначалу я даже выдохнула с облегчением, предположив, что таким образом Грегори, наконец, решил ослабить поводья, чтоб дать мне возможность действовать самостоятельно, без кнута и погоняла. Но уже на третий день подступило беспокойство: куда это он пропал? Не случилось ли чего? И решила позвонить на его прямой рабочий номер, так как дома у него срабатывал автоответчик, общаться с которым было неинформативно.
   Грегори поднял трубку, холодно поздоровался и сообщил, что в минувшие дни был сильно занят. Затем безучастным тоном спросил меня о делах. На встречный вопрос:
   – Как ты сам, Гришенька?
   Он ответил:
   – Терпимо.
   И всё! Я повесила трубку, задумалась. Что сие может означать? Он разочаровался? Устал меня ждать? А может быть, встретился с Лёлей и та его утешила?
   Мне вдруг стало не по себе. Что теперь делать? Продолжать собираться – увольняться – прощаться со всеми – продавать квартиру – забирать документы из школы и оформлять визу Димке или остановиться… оглянуться? И начинать отматывать кинопленку назад: крутиться и устраиваться здесь, восстанавливать связи, вновь вживаясь в эту действительность? И главное, вновь начинать мыслить по-здешнему. Не примеряя себя к американскому образу жизни.

   Грегори позвонил мне почти через сутки, поздно ночью. Когда я вконец измучилась от бессмысленных поисков ответа на все возникающие вопросы.
   – Испугалась, маленькая? – спросил он вкрадчиво. – Расстроилась, да? Что же такое случилось с твоим дорогим Гришенькой, подумалось, наверное. Названивал, названивал столько времени подряд и вдруг пропал. Разлюбил меня – так ты уже начала думать?
   – Так, – ответила я уныло, – или примерно так.
   Захотелось вдруг разрыдаться прямо в трубку. Нервы истончились до предела.
   – Ну-ну, если хочется поплакать – поплачь, – милостиво разрешил Грегори. – Я здесь, Алечка, я снова с тобой.
   – А до этого с кем был? – настороженно спросила я.
   Грегори проигнорировал мой вопрос.
   – Знаешь ли ты, милая, почему я тебе не звонил? А в последнем разговоре держал сухой и деловой тон? – спросил он.
   – Почему, Гриша?
   – Потому что я… безумно скучаю по тебе, Алечка, – выговорил он, наконец. – И если не буду сдерживаться, то мне станет совсем худо.
   Он помолчал и, не дождавшись моей реакции, предположил:
   – Ты совсем перепугалась, наверное, глупенькая, – и, участливо, как врач, поинтересовался: – Ну как, легче тебе стало теперь?
   Он разговаривал со мной голосом доброго чародея, дарующего бедной девушке возможность быть счастливой. «На вот, возьми ее скорей!»
   Мне же эта его издевательская милость была не нужна вовсе. Я столько передумала за эти дни! Столько всего перемучила!
   – Алечка, не молчи, признайся своему Гришеньке, что с тобой происходит? Чем ты занималась? О чем размышляла?
   Неожиданно для себя я сделала импульсивное признание.
   Трудно, ох как трудно покинуть мне мою любимую Москву, мой привычный круг, мой мир, порвать резко все нити, чтоб навсегда уехать в Америку. Опасаюсь я потеряться в чужой стране. Боюсь не найти свою нишу, превратиться лишь в зеркальное отражение мужа, перестав быть личностью.
   Я не произнесла вслух, правда, что больше всего страшит меня вероятность снова попасть в клетку. Золотую ли, позолоченную, с каменьями или без – неважно. Но – именно в клетку. Я так остро чувствую свое к ней приближение!
   Мрачное безмолвие разверзлось между нами.
   – Ты рассекла меня пополам, – сипло вымолвил Грегори.
   И вновь исчез. Внутренне сжавшись, ждала я его появления.
   – Как ты могла так подло поступить со мной? – спросил он трагическим тоном спустя два дня. – Я погибаю.
   Что за неадекватная реакция? Я всего лишь честно созналась в своих страхах и сомнениях! Он спросил, я ответила.
   – Ты сказала, что не хочешь ехать ко мне!
   – Но этого я не говорила!
   – Ты не хочешь быть со мной. Я тебе неприятен.
   – Но и это не так!
   – Я тебе не подхожу как мужчина.
   – Гришенька, с чего ты это взял?
   – Ты это ясно дала понять! – Он помолчал с минуту и жалобным голосом произнес: – Мне так плохо. Никогда мне не было так плохо. Ни одна женщина так со мной не поступала. Я открыл тебе свою душу, а ты меня пырнула туда ножом. Я прежде не знал, где у меня находится сердце, теперь знаю, где! Оно непрерывно ноет, кровоточит, болит.
   – Гриша! Я же говорила только о себе. Ты очень хороший. И я… я собираюсь к тебе. Я хочу к тебе!
   – Это правда?
   – Правда, да.
   – Как я могу верить тебе?
   – Хочешь, прочитаю стихотворение? Оно родилось у меня сегодня ночью, когда я ждала от тебя звонка.
   – Прочитай…
   – Слушай:

Кому – сомнений тяжкий гнет,
Кому – иллюзий сладкий мед,
А нам с тобой – преодоленье,
О нем мы знали наперед.


Лежит меж нами океан,
И пестрота различных стран,
Как нам мешает расстоянье,
Не превратить всю жизнь в обман!


Закрыв глаза, рисуешь ты
Картины дивной красоты,
Где наша встреча – как награда
За годы гулкой пустоты.


Я прилечу к тебе во сне.
Сквозь время, бури, дождь и снег,
Одним своим прикосновеньем
Сниму печаль с усталых век.


Нам предстоит далекий путь,
Отбрось унынье, позабудь
О всех преградах и ненастьях,
Навеки мной любимым будь!

   – Алечка, – сдавленным голосом произнес Грегори, – милая Алечка, так ты прилетишь ко мне?
   – Конечно, дорогой.
   – Наяву, не во сне?
   – Конечно, дорогой.
   – А как же твои страхи?
   – Я постараюсь с ними справиться самостоятельно.
   – Ты, правда, хочешь ко мне?
   – Конечно, дорогой.

   Как тяжело порой понять себя. Два дня назад я металась в неведении, чувствуя себя отвергнутой и строя самые разные предположения. Но теперь, видя, что причиняю страдания человеку, разом решаю их облегчить, пусть даже поставив на карту собственные побуждения. Чего хочу? Да неважно уже. Колесо жизни крутится, думать дальше не о чем и нечего. Еду. Еду-еду-еду. А со своими проблемами буду разбираться на месте. В конце концов, найму частного психоаналитика (это так популярно у американцев), и он поможет мне вжиться в новый образ и почувствовать себя счастливой. Всё, решено! Человек меня ждет, брачный контракт подписан, надо меньше размышлять и быстрее действовать.
   И я начала последовательно со всеми прощаться. Паковаться. Книги раздаривать. Вещи раздавать. Димкины документы из школы забрала. Написала заявление об уходе на работе. Приватизировала комнату. Желающих купить ее оказалось немного, но бодрый риелтор уговорил меня скинуть цену, чтоб побыстрее найти покупателя.
   Грегори уже не звонил каждый день, не подгонял. Долгие разговоры между нами неожиданно прекратились. Он впал в апатию, стал каким-то отстраненно-смирным. Не расспрашивал с пристрастием о каждом сделанном шаге, больше слушал меня. Просил не обращать на него внимания. Пронеслась еще одна неделя. Я получила Димкин загранпаспорт, о чем тут же сообщила Грегори.
   – Это хорошо, – равнодушно отреагировал Стил на долгожданное сообщение. – Я пришлю ему приглашение и встречу у себя. Я же обещал твоему сыну Диснейленд.
   – Что это значит, Гриша? Ты собираешься встретить его одного, без меня?
   – Я свяжусь с тобой из Лондона, – сухо сказал Стил. – Улетаю в командировку. Прости, говорить больше не могу.
   Ночью Грегори позвонил из номера лондонской гостиницы. Он сообщил мне, что весь холодный, одинокий и пустой.
   Ему никогда в жизни не приходилось переживать встряски, подобные той, которую я устроила ему. И теперь он должен тщательно обдумать, готов ли меня принять.
   Этот самонадеянный, менторский тон вновь напомнил мне тот самый, от которого сбежала много лет назад. Я сначала остолбенела, а затем вдруг почувствовала, как отпускает меня гипноз, цепко удерживавший в своем плену несколько последних месяцев. Как вместе с дурманом эмоций осыпается позолота с непоколебимого образа Грегори Стила. Я почему-то не испытывала больше ни малейшего желания становиться опытным образцом для реализации его сложносочиненных фантазий. Служить человеку, который видит в тебе удобный инструмент для самоутверждения и избавления от комплексов? Подстраиваться под маятник непредсказуемых колебаний? Превращать свою жизнь в один большой компромисс? Ради чего? Ради добротного, сытого существования, в котором снова не будет места ни личной свободе, ни поэтическим изъявлениям, ни даже людям, с которыми приятно было бы общаться. К тому же, судя по намерениям Стила, я могу запросто потерять контакт с Димкой. Потому что буду бесправна первые пятнадцать лет совместной жизни, как указано в брачном контракте. Спорить с человеком на его территории окажется невозможным. Нас с сыном берут на иждивение, и мы обязаны подчиниться любому решению Стила.
   В это самое мгновение с какой-то звенящей отчетливостью до меня дошло, что с данным человеком у меня ни-ко-гда и ни-че-го не сможет склеиться. Даже при его внешнем антураже и моем тщательном взвешивании каждого произносимого слова. Я не смогу больше день за днем выдерживать его изощренный прессинг, какими бы благородными намерениями он ни был мотивирован. Какими бы красотами ни был окружен. Никогда рядом с Григорием я не смогу почувствовать себя счастливой.

Трудно, трудно к нелюбимому,
Трудно к тихому войти…

   Григорий ждал моей реакции. И я ему ответила.
   Ответила, что не имею желания жизнь свою молодую тратить на рефлексии взрослого и состоявшегося во всех отношениях мужчины. Проблема холода и одиночества – его личная проблема, и никто, кроме него самого, помочь ему в этом не сможет. А вообще, мне эта проблема кажется надуманной от начала и до конца. На мой взгляд, существует только два глобальных обстоятельства, заслуживающих серьезных волнений. Остальное можно пережить. Не чихнув. Лично я вынесу всё что угодно, лишь были бы живы и здоровы близкие.
   Вот пример. До настоящего момента меня мучила неопределенность. Я металась, страдала, ночей не спала. И в одно мгновение все прояснилось. И больше страдать я не хочу и не буду! Я благодарна судьбе за встречу с Григорием Стилом. С ним за небольшой временной отрезок я приобрела очень важный опыт. Многое переосмыслила, переоценила и постигла заново. Сама на себя взглянула словно бы со стороны и сама себе, наконец, понравилась. Я буду вспоминать Григория с огромной признательностью. Всегда! С огромной!
   На этой высокой ноте мы расстались.
   Я попыталась уснуть, но сон не шел и не шел. Встала, подошла к окну. Рыжий, болтающийся на ветру фонарь помигивал мне сочувственно. Я прикрыла глаза и на меня волнообразным потоком снизошли спасительные стихотворные строки:

С тобою быть желала я,
Любимой быть мечтала я,
От бед уплыть и от сомнений…
Со мною вновь печаль моя.


Я ухожу. В полночный час
Решаю все проблемы враз:
Соединенье невозможно —
Есть нечто, что сильнее нас.


Но надо жить. Скорбеть грешно!
И плыть по воле волн грешно,
В страданье можно черпать силу!
А побежденным слыть – смешно.


Ведь, видит Бог, боролась я,
Опорой быть стремилась я.
На все есть воля Провиденья,
А вовсе не вина твоя…

   Наутро проснулась просветленной. В окно жизнерадостно светило солнце. Рядом сопел любимый ребенок, я чувствовала себя сильной, уверенной, совершившей судьбоносный поступок. Я умудрилась побороть Искушение, развенчать Иллюзию и, главное, избежала опасности окончательно потерять себя. Да-да, я сумела себя сохранить!
   Неугомонные, разнокалиберные мысли кружили пестрым роем. Чтоб унять этот сумасшедший вихрь, не расплескивая понапрасну, решила вдумчиво и последовательно изложить их на бумаге. Подошла к столу, достала стопку чистых листов, взяла ручку и, немного поразмыслив, написала название: «Пролетая над Вселенной».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация