А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пролетая над Вселенной" (страница 18)

   Глава 19. Четвертый день в Нью-Йорке. Поворотный

   Необходимо поскорее принять решение. Сколько можно тянуть, избегая единственно верного – положительного ответа? В конце концов, человек может обидеться или даже передумать, что тогда?

   6.00
   – Алечка, милая, ты моя судьба, – едва проснувшись, сообщает Грегори. Нежно целует в затылок и обхватывает меня всю: – Если б ты была вполовину хуже, мне хватило бы и одной половины… для счастья, – любовно распрямляет мои кудри, – а такой, какая ты есть, я восхищаюсь с каждой минутой все больше и больше, – разворачивает к себе лицом, заглядывает в глаза: – Ты дашь мне сегодня свое согласие?
   – А где же колечко? Где торжественное коленопреклонение? – бормочу сквозь сон.
   – Будет, будет кольцо. С самым роскошным бриллиантом. Всё будет, – страстно прижимает меня к себе Грегори.
   – Когда же? – Я упорно тяну время.
   – Когда переберешься сюда навсегда.
   В самом деле, все выглядит ужасно соблазнительным. Благополучная страна. Абсолютная социальная защищенность. Безбедное существование. Высший круг американского общества. Прекрасные наряды. Увлекательные путешествия. Клубника круглый год.
   – У нас мало времени, – говорит Грегори, – расскажи мне, милая, зачем ты тянешь? Чего боишься? Подумай, что ждет тебя в Москве? Комната в коммуналке? Нищенская зарплата, на которую ты не можешь позволить себе ничего пристойного? Вечные страхи за ребенка, которые ты переживаешь в полном одиночестве? – Он пристально смотрит на меня. – Или там осталась бурная личная жизнь, о которой мне ничего не известно?
   Я отчаянно мотаю головой.
   – Конечно, ничего такого у тебя там нет, – хладнокровно продолжает Грегори, – а здесь тебя ждет любовь и достаток. Спокойствие за будущее сына. Жизнь, которую ты заслужила.
   А ведь он прав! Тысячу раз прав! Там у меня нет ничего и главное – никаких гарантий, что когда-либо что-либо достойное появится.
   – Хочешь яблоко? – спрашиваю намеренно.
   Есть вопросы вводные, а есть – отводные, вот как этот, например.
   Спускаю ноги с постели и шлёпаю на кухню. Достаю из вазы огромное зеленое яблоко, ловко снимаю с него овощечисткой кожуру, нарезаю на дольки, подаю прямо в постель Грегори. Как мало нужно порой, чтоб угодить человеку! Он выглядит чрезвычайно довольным.
   – Алечка! Ты специально купила чистилку для яблок? Мне бы такое в голову не пришло.
   – Просто смотреть больно, как ты прокусываешь толстенную, покрытую защитным воском кожуру и заглатываешь ее, почти не жуя. Это не очень здорово. Я Димке всегда очищаю фрукты и режу на дольки, так полезнее, вкуснее и выглядит, согласись, более эстетично.
   Грегори внезапно становится похожим на обиженного ребенка.
   – Значит, когда сюда приедет твой сын, ты уже не станешь очищать и нарезать яблоки для меня лично? – ревниво вопрошает он. – А мне это так понравилось!
   – Уверяю, Гришенька, я смогу это делать для обоих, – утихомириваю это внезапно проснувшееся чувство соперничества.
   Грегори с нежностью гладит меня по голове:
   – Откровенно говоря, я не понимаю твоего мужа. Как можно было не оценить по достоинству такую девочку? И отпустить легко… без боя…

   Я ушла от Лапонецкого на следующий день после того скверного инцидента. Он, решив, наверное, меня наказать, уехал на двухдневную рыбалку. Воспользовавшись его отсутствием, я собрала нехитрые свои пожитки, упаковала любимые книжки, подхватила в охапку сына и перебралась к бабушке.

Тебе покорной? Ты сошел с ума!
Покорна я одной Господней воле.
Я не хочу ни трепета, ни боли,
Мне муж – палач, и дом его – тюрьма… —

   крутились в голове строчки Ахматовой.

   Недолго думая, я подала заявление на развод и приготовилась к изнурительной борьбе.
   Взбесился Лапонецкий, как я и ожидала, сильно, но кипел недолго. В судебном процессе он поначалу категорически отказывался разводиться, просил суд оставить все как есть, то есть что означало, сохранить ему его семью. Объяснял мое поведение инфантильным отношением к браку. Гарантировал перевоспитание. Старался расположить к себе судью, секретаря суда и даже моего адвоката обещанием «всех вылечить».
   После третьего заседания суд удовлетворил мой иск.
   – Ты сдохнешь с голода, – выкрикнул мне в лицо Лапонецкий тогда.
   – Лучше голодная смерть, чем духовное рабство, – гордо ответила я.

   Родители первоначально осудили меня.
   – Ты или очень смелая, или очень глупая, Аля, – в сердцах выговорила мама по телефону, не найдя аргументов для переубеждения. Папа вовсе устранился от комментариев. Он должен был беречь свое здоровье и не расстраиваться по пустякам.
   А я бесстрашно ринулась в новую жизнь, свободную от диктата и прессинга чужеродной личности.
   Бабуля пожалела нас с Димкой, выделив в своей комнатке тахту с тумбочкой и две полки в старинном шифоньере. Мы зажили согласно, несмотря на тесноту и бытовые неудобства. Димка оказался под присмотром, и я, наконец, сумела восстановиться в институте, откуда Лапонецкий безоговорочно забрал мои документы. Ему же требовалось только, чтоб жена беззаветно служила ему, неусыпно стерегла очаг и из дома надолго не отлучалась. Для этих целей в принципе мог бы спокойно подыскать себе более простой, удобоваримый вариант. Но проктолог Лапонецкий отчего-то избрал трудный путь, пытаясь ежедневной дрессировкой добиться от меня желаемого. Ему б кого-нибудь попроще, а он циркачку… погубил…

   – В принципе логика поступков этого человека мне ясна, – сказал Грегори. – Полагаю, он просто не мог смириться с отъездом твоего отца, через которого рассчитывал повысить свой статус, влиться в круг избранных, добившись определенной известности. Мечтал, вероятно, оказаться в центре светской жизни московской элиты. Неожиданная эмиграция твоей семьи поломала его планы. А свое недовольство и злобу он вымещал на тебе.
   – Да-да, – призналась я сокрушенно, – ты прав.
   Чем дальше, тем сложнее было выворачиваться, приукрашивая действительность. Я раскрывала Грегори все тайные карты, без обиняков. Его проникновенные расспросы порой приводили меня в смятение, но врать глазам, полным искреннего сострадания, не получалось. Умнее друга у меня никогда не было, а от настоящих друзей трудно скрыть истинное положение вещей.
   – Как жила ты все эти годы, милая моя? – Грегори прижал меня к себе.
   – Нормально жила, – встряхнув головой, чтоб он не заметил вероломно навернувшихся на глаза слез, ответила я. – Во всяком случае, больше никто не ограничивал моей свободы действий: не указывал, как мне ходить, сидеть, спать, есть, думать…
   – Но развод, это всегда так болезненно, – покачал головой Грегори, – а ты осталась без всякой помощи да еще с малым ребенком на руках.
   – Не поверишь, Гришенька, получив развод, я буквально воспарила! Ощущение такое, будто я покинула чужую, душную, осточертевшую клетку. Будто бы вернулась на пять лет назад. Когда, окончив школу, стояла на пороге новой жизни. Впереди – сто дорог, выбирай любую!
   – Ты замечательная, Алечка, – растроганно произнес Грегори, – и я сделаю все, чтобы никто никогда тебя больше не обидел. Достаточно уже наобижали. Теперь у тебя есть широкая спина и мускулистое плечо!

   12.00
   Delegates Dining Room of the United Nations.
   Места для ланча в здании Организации Объединенных Наций были зарезервированы для нас заблаговременно. К Грегори то и дело подходят представительные личности, желая засвидетельствовать свое почтение. Он нетороплив, сдержан. Интересен. Даже привлекателен. С каждым часом нравится мне все больше. Пытаюсь взглянуть на нас с ним со стороны и отмечаю с удовлетворением, что смотримся мы очень мило. И слышимся вполне созвучно. Когда он спросит в очередной раз, выйду ли за него замуж, я точно дам свое согласие. Сколько можно испытывать терпение человека?
   К нам подсаживается мужчина, одного примерно возраста с Грегори. Он высокий, прямой, с аккуратной бородкой и беспокойным взглядом.
   – Познакомься, дорогая, Матвей Голдшмит, мой товарищ, коллега, ученый.
   – Рад знакомству, Саша, – говорит Матвей. – Как вам Нью-Йорк?
   – Мне нравится, – отвечаю я, не задумываясь, – а вы давно здесь живете?
   – Двадцать лет уж почти, – отвечает он.
   Перебрасываемся еще парой незначительных светских вопросов-ответов, после чего, быстро взглянув на Грегори, Матвей спрашивает:
   – Скажите, Саша, нет ли у вас в Москве интересной и незамужней подруги?
   – Что вы имеете в виду? – любопытствую я.
   – Сашенька, Матвей человек одинокий, давно и безуспешно ищет свою половинку, – вступает Грегори. – Он думает, вероятно, что если мне так повезло, то и ему через тебя может улыбнуться удача.
   – Неужели в Америке мало женщин? – недоумеваю я.
   – Их просто нет, – горячо заявляет Матвей. – Точнее сказать, внешне некоторые американки могут напоминать женщин, но души в них, доброты, искренности ни на грош. А уж внешне – и вовсе сплошной силикон…
   – А какой вы хотели бы видеть свою избранницу?
   – Ну, допустим, такой, как вы. – Он смотрит на меня с одобрением.
   – Ну-ну, Матвей, остынь и не смущай мою даму, – недовольно произносит Грегори.
   – Я непременное подумаю, Матвей, кто бы мог вам понравиться из моих незамужних подруг, – обещаю я, стремительно прокручивая в голове все возможные варианты. Было бы здорово познакомить его с Анькой. Она второй год живет одна после развода. Хотя мужским вниманием и не обделена, но все ее романы раз от раза все грустнее и как-то безысходнее. Вот и будет ей Матвей презентом от меня… в благодарность за все! Ну, а если Анька откажется, можно познакомить его с душевной Белкой. У той, правда, ребенок проблемный: не признающий авторитетов, задиристый, непредсказуемый. Захочет ли он принять нового заокеанского папу?
   Любопытно, почему подобный вопрос ни разу не возник в моем легкомысленном сознании?
   – Скажите, Матвей, а если у подруги будет ребенок, вас это сильно смутит?
   – Напротив, – обрадовался тот, – я давно мечтаю о ребенке, а никто мне его так и не подарил.
   – Прости, Матвей, – перебивает наш диалог Грегори, – ты что-нибудь еще заказывать будешь?
   – Нет-нет. – Матвей суетливо полез за бумажником, чтоб расплатиться за свой обед.
   – Не волнуйся, Матвей. – Грегори делает царственный жест рукой, после которого тот мигом перестает суетиться, откланивается и уходит.
   – Видишь, – снисходительно ухмыляется Грегори, – так всегда.
   – Что именно? – не разумею я.
   – Своеобразная игра: он делает вид, будто бы собирается за себя заплатить, зная прекрасно, что всегда за него рассчитываюсь я.
   – А зачем же ты это делаешь?
   – У Матвея нет таких материальных возможностей, как у меня, поэтому он никогда не отказывается проехаться за мой счет.
   Мне не совсем понятно злорадство Грегори. Если он знает мелочность Матвея и она ему неприятна, то зачем лишний раз его в том поощрять? А коль скоро он понимает затруднительность положения своего приятеля и желает его выручить, тогда к чему красноречиво подчеркивать свое превосходство? Скорее всего, Грегори хочет в очередной раз продемонстрировать мне свою состоятельность и немыслимое великодушие.

   14.00. Кабинет Стила
   Снова сижу на почтительном расстоянии от письменного стола, наблюдая за интенсивной деятельностью Грегори. Раз десять к нему заглядывает секретарша с разными вопросами по разным поводам. Постепенно он начинает закипать, я это вижу.
   – Почему ты раздражаешься? – спрашиваю его.
   – Не понимаешь? Она отрывает меня от серьезных проблем своими глупостями. При этом сегодня не передала важный месседж. Просто позабыла. Хорошо, что мой менеджер вовремя зашел и напомнил о переговорах. Хоть это не его обязанность. Но она систематически обо всем забывает. Путает бумаги. Ужасно бестолковая. Проблема в том, что уволить я ее не могу.
   – Как это? Даже если ты настолько недоволен ее работой?
   – Представь себе.
   – В чем проблема?
   – Она женщина – раз. Черная – два. Мать-одиночка – три. Мне могут предъявить обвинение в дискриминации. Здесь это просто.
   Вот это да! Вот это законы и порядки.
   В нашей стране уволить женщину, даже без отягчающих обстоятельств, не составляет никакого труда. А уж беременную или мать-одиночку и вовсе не возьмут на работу под любым предлогом…
   …Помнится, я несколько лет после развода бегала в поисках работы, готовая на любой размер денежных выплат. Но как только работодатели узнавали о наличии у меня маленького ребенка, тут же беззвучно закрывали перед носом дверь.
   Пока Анька не устроила меня в свою редакцию, я довольствовалась разовыми заработками, иногда абсолютно нелепыми. Разматывала километры какой-то дурацкой проволоки, с тем чтобы затем скрутить ее в разрозненные связки определенного размера и длины. По пятнадцать рублей за связку. Расклеивала объявления. Распространяла многообразную, ярко-оформленную полиграфическую продукцию. Рекламировала декоративные свечки всевозможных расцветок и конфигураций из Словении. Продавала китайские биодобавки. Эквадорскую бижутерию. Очистительно-восстановительные средства. Соевые шницели (при правильном приготовлении не отличимые от куриного мяса). Одним словом, все, что было возможно унести на себе и впарить доверчивым гражданам. Кстати, это получалось у меня виртуозно: я была артистична, словоблудлива и напориста, мои продажи каждый раз были похожи на маленький спектакль. Спектакль, после которого я (как настоящий артист, сумевший выжать из зрителя нужную реакцию) чувствовала себя вымотанной и опустошенной. Выхода у меня не было: данные виды заработка позволяли не только посещать лекции в институте (параллельно втюхивая многочисленным однокурсницам все, что я в тот момент распространяла), но и оставаться с ребенком, когда бабушка начинала терять терпение. Несмотря на то что она приняла на себя максимальную долю моих материнских обязанностей, все же порой буквально выматывалась с Димкой. Он был шкодливым и непоседливым. Периодически бабуля не выдерживала, сдавала свой пост и скоренько улетала на недельку-другую к родителям в Израиль. Насовсем, правда, перебираться туда она не желала, несмотря на регулярные мамины доводы и уговоры.
   Бабуля поясняла свое упорство непереносимостью жаркого климата, что-то лопотала про московских приятельниц, которые без ее общества зачахнут, или прикрывалась родными могилками, которые именно ей непременно надо прибирать по весне и осени. Однако главным мотивом звучала надобность дожить свой век среди ёлочек-березок и умереть на Родине. Маму подобные аргументы только раздражали.
   – В моем возрасте, – однажды строго резюмировала бабушка, – вредно менять среду обитания, – и для убедительности добавила: – Так сказал мне опытный психолог.
   Я знала, что бабушка недоговаривает. Ей попросту не хотелось оставлять нас с Димкой. Она привыкла чувствовать себя нужной и полезной. Ей казалось, что я не справлюсь со всеми бытовыми сложностями, и была в том полностью права. Только благодаря бабуле я окончила институт и сумела устроиться, наконец, на постоянную работу.
   Бабушка-бабулечка, как мне тебя не хватает…
   – Алечка, очнись, – извлекает меня из задумчивости Грегори, – сегодня вечером мы с тобой идем на бродвейский мюзикл.
   – Ух ты, – живо реагирую я, – неужели самый настоящий? Ты меня балуешь.
   Грегори, довольный, улыбается. Смотрит на часы:
   – Через десять минут я ухожу на переговоры. Ты же спустишься на лифте вниз, на улице сразу повернешь направо, пройдешь примерно два блока и на той же стороне увидишь вывеску «New York Cosmetics». Запоминаешь?
   – Да, – киваю я, – что я сделаю дальше?
   – Ты откроешь дверь и зайдешь в косметический салон. Произведешь нужные процедуры, я за тобой забегу после и рассчитаюсь.
   – А… что за нужные процедуры? – спрашиваю осторожно.
   – Алечка, ну ты сама сообрази, что тебе необходимо, только сначала непременно посоветуйся с косметологом. ОК?
   – ОК, – говорю, – до встречи, Грегори, bye-bye!
   Спускаюсь, поворачиваю, прохожу два квартала, вижу вывеску, захожу. Салон полупустой. Меня приветствует хозяйка салона, улыбаясь так, словно я самый желанный клиент на свете! Она интересуется, чем может быть полезна. Говорю, что хотела бы привести в порядок лицо и руки. Она провожает меня в косметический кабинет, передает в ведение косметолога по имени Мэгги.
   Укладывая меня на кушетку, покрытую хрустящим одноразовым бельем, Мэгги интересуется:
   – When did you last have a face peel?
   В самом деле, а как давно я делала чистку лица?
   Однажды, под давлением Лизы, согласилась на данную чудовищную экзекуцию и не помню, как живой осталась после.
   – Лет пятнадцать, – честно отвечаю я.
   Мэгги, протирая мое лицо влажным тампоном, авторитетно заявляет, что эту процедуру следует делать не менее раза в месяц. Я пытаюсь вежливо сопротивляться, но Мэгги непреклонно продолжает начатый процесс, убеждая меня в том, насколько моей коже необходима регулярная чистка.
   Я уже жалею, что пришла сюда. Прошу ее говорить помедленнее, так как ничего почти не понимаю в этой беглой американской трескотне. Она кому-то звонит и через секунду в кабинет эта кто-то заходит и, склоняясь надо мной, здоровается на моем родном языке:
   – Добрый день, меня зовут Клара, могу помочь перевести на русский всё, что непонятно. Кстати, не желаете ли сделать также маникюр-педикюр?
   – Желаю-желаю, – предчувствуя освобождение от нежелательной процедуры, радуюсь я, – маникюр, please.
   – Не беспокойтесь, – говорит Клара, – и лежите спокойно. Чтоб сэкономить ваше время, я сделаю все одновременно с Мэгги.
   Она подкатывает передвижной столик с маникюрными принадлежностями, нежно берет мою руку, заворачивает в салфетку и принимается аккуратно обрабатывать каждый пальчик. Прямо на мне, лежащей. Отвлекшись, не замечаю, что Мэгги в то самое время колдует над моим лицом. Не доставляя никакого дискомфорта.
   – Что это она со мной делает? – интересуюсь подозрительно.
   – Мэгги делает аппаратный пилинг специальным приспособлением для щадящей чистки. В России такая процедура производится вручную и потому достаточно болезненная, чувствительная и даже иногда травматичная.
   – Да уж, знаю. Не то что здесь, – изрекаю умиротворенно.
   Мэгги накладывает мне на лицо прохладную маску и приступает к массажу. При этом она непрерывно высказывает свои соображения. О том, каким образом надо следить за своим запущенным лицом. С какой частотой делать косметические процедуры. Желательно у нее, в этом самом кабинете. Говорит она очень быстро, используя профессиональный сленг. Клара переводит практически синхронно.
   – What make-up do you use? – интересуется Мэгги.
   – Какой тональный крем или крем-пудру вы используете, – переводит Клара, видя мое замешательство.
   – Никакой, – отвечаю и заявляю убежденно: – Потому что любой make-up забивает поры.
   Мэгги недоумевает. Она пытается донести до меня через Клару, что моей коже просто необходим make-up. Он создает защиту и скрывает дефекты. Мэгги берет спонжик и с увлечением принимается тонировать мне лицо. Отстраняясь, смотрит, любуясь своей работой, затем откладывает спонж, берется за кисточки и как художник живописует мне новую личность. Не сопротивляюсь, затаив дыхание. Все это забавно и чрезвычайно приятно. Когда Мэгги заканчивает свой вдохновенный труд и разворачивает меня к зеркалу, я восторженно вздыхаю. Вот теперь могу сказать, что выгляжу как настоящая леди. Являю собой просто образец свежести, благополучия и цветущей прелести.
   – ОК? – спрашивает Мэгги.
   Удовлетворенно киваю в ответ.
   – Не желаете сделать парафиновую ванночку? – Клара тоже закончила с маникюром, но отпускать меня, видно, не хочет.
   – Ванночку? Конечно, желаю! Никогда такого не пробовала, – восклицаю, войдя во вкус.
   – Тогда прошу ко мне в кабинет.
   Как же приятно, когда с тобой возятся, массируют, всячески обхаживают тебя, наглаживают, нахваливают при этом…
   Неужели и у меня теперь появляется возможность регулярно отдаваться в руки профессионалам, так ловко мастерящим из замарашки «прынцессу»? И теперь я буду выглядеть ухоженной всегда, причем безо всяких собственных усилий?
   – Вы замужем? – интересуется Клара, окуная мои руки поочередно в теплый и уютный расплавленный парафин.
   – Почти, – не моргнув глазом, отвечаю я.
   – Живете на Манхэттене?
   – Да. В самом центре! А вы, Клара?
   – Я в Бруклине. Каждое утро полтора часа на дорогу трачу, но безумно счастлива, что нашла здесь работу. Это место считается престижным.
   Мы легко и непринужденно болтаем на всевозможные женские темы. Я расспрашиваю ее об особенностях вживания в американскую жизнь. Клара охотно отвечает. Вот и славно. Будет с кем поболтать на родном языке.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация