А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Пролетая над Вселенной" (страница 16)

   Мы пришли сюда послушать Бетховена, Штрауса и Дворжака.
   Девятая симфония Дворжака когда-то исполнялась впервые именно в этих стенах.
   Не могу назвать себя истовой поклонницей симфонической музыки. Но под нее, как правило, хорошо думается. Что сейчас для меня совсем не лишне. Какой-то сумбур возник в душе моей. Вроде бы в бассейне я немного ожила и отвлеклась от гложущих мыслей о нашей несовместности. А вот после разговора в сауне вновь возникло чувство дискомфорта. Занозой застряла некая недоговоренность.
   Сестра не докладывала, откуда она знает Грегори. Впрочем, я сама почему-то этим не поинтересовалась. Думала, что у них или общий бизнес, или дружба с Лизкиным мужем.
   …Лиза, помнится, отзвонив на следующий день после двадцать первого, довольно кратко проинформировала меня: мол, Грегори, человек весьма значительный, руководитель финансовой корпорации, сорок восемь лет ему. Разведен. Желает познакомиться с миловидной русской девушкой (до тридцати), из хорошей семьи.
   – Повезло тебе, Алька, – заключила Лиза, – приглянулась ему на фото. Что-то его в тебе зацепило. Сочетание рыжих волос и бледной кожи, не иначе. Он прямо поразился, узнав, что мы – родные сестры. Даже не поверил поначалу. Стал подробно о тебе расспрашивать. Наличие ребенка нисколько его не смутило. Значит так, Алька. Попробуй его заинтересовать, заслужить расположение. Хоть тебе это будет непросто, предупреждаю. Чрезвычайно высокие у него требования. Сможешь если, в Америку тебя выпишет. Повидаемся заодно – уж сколько времени не виделись.
   Вот и весь разговор! Не сообразила я расспросить детальнее. А теперь вот призадумалась: почему же так удивил Лизу комплиментарный отзыв Грегори? В чем тут дело?
   – Скажи мне, Грегори, а что именно подразумевал ты под фразой: «Она сама охотно согласилась бы занять твое место»? – спросила я, едва досидев до конца первого отделения.
   – То и подразумевал, – ответил он с загадочной улыбкой. – Лиз очень хотела мне понравиться. Она буквально вцепилась в меня при первой встрече! Что ж в том удивительного? Многие женщины пытаются добиться моей благосклонности, разве ты не поняла еще? Обрати внимание, как на меня засматриваются!
   – Кто, например? – лихорадочно огляделась я по сторонам. – А, вижу одну дамочку. Только смотрит она не на тебя, а, прости, конечно, в мою сторону. И вон, еще одна меня сканирует.
   – Конечно, все они тебе завидуют. Вокруг море одиноких женщин, но выбрал я тебя, Алечка. – Грегори покровительственно обнял меня за плечи. – Между прочим, у нас с тобой не так уж много времени. Ты подумала над моим предложением?
   Вот ведь, как ловко он повернул разговор! Конечно, не подумала, когда мне было думать? Время так стремительно летит. И крутит меня и выкручивает невидимым воздушным потоком. Как в зоне турбулентности.
   Дело-то нешуточное – выйти замуж, да не просто, а перебраться в Америку! Навсегда. Это вам не на соседнюю улицу чемодан перетащить. Грегори прав: времени мало. Совсем скоро мне предстоит тронуться в обратный путь. А я ничего не придумала ему в ответ. Грегори молчит, якобы не торопит, но молчание это становится напряженней час от часу. И вопросы о моей жизни задает он аккуратно, исподволь, хотя и прицельно точно.
   – Расскажи, дорогая, как долго твой первый муж ухаживал за тобой, прежде чем ты решилась выйти замуж? И чем именно он покорил тебя?
   Ну, вот они и подступили и посыпались один за другим вопросы «на засыпку»!

   Глава 16. Спасая честь семьи

   Меня доставили из деревни Чисмены в Москву, прямиком в больницу. Чтоб прояснить поскорее, чем был вызван обморок. Не прошло и часа, как был поставлен шокирующий диагноз: беременность, приблизительно 5 недель. Я пребывала в ауте. Родители – в панике. А Лапонецкий – напротив, казалось, даже обрадовался этому известию, гад. И принял самое активное участие в обсуждении. Он успокоил родителей, великодушно предложив освободить и без того уставших (за семнадцать с половиной лет) маму с папой от дальнейших переживаний. Проще говоря, благородно брал на себя все возникшие проблемы. Трудоемкая ноша в моем лице его почему-то не смущала.
   – Аля, ты по своей неопытности даже представить не можешь, как тебе повезло с этим человеком!
   – Но мам-пап, я не люблю его!
   – Кто теперь, в сложившейся ситуации, рассуждает о любви? Его отношения для тебя вполне достаточно.
   – Как это достаточно?! – вскричала я. – Разве можно жить вместе с нелюбимым человеком?
   – А потом и ты полюбишь его, – заверила мама дрожащим голосом. – Обязательно!
   – Но он отвратителен мне! Вы просто не знаете, какой он на самом деле. Эти его повадки… ухмылки… ухватки… – Я захлюпала носом.
   Папа погладил меня по голове и глубокомысленно произнес:
   – Зачем, скажи на милость, выискивать на пышноцветущем дереве червоточины и гнилые листья? Не лучше ли обратить внимание на положительные качества этого мужчины? Оценить добродетели, которых не счесть?
   – Да, дочка, пойми, человек взваливает на себя такую ношу, – с пылом подхватила мама. – Он-то не всматривается в твои недостатки! Он на все закрывает глаза!
   – На что это – на всё? – обиженно всхлипнула я.
   – Ну, между нами говоря, он даже не предполагает, какого кота в мешке собирается приобрести! – пояснила мама.
   – Да уж, – задумчиво соглашаюсь я, – а вы не знаете случайно, почему он проявляет такую настойчивость?
   – Почему-почему… Потому что он благородный человек. Да и любит тебя, дуреху такую!
   – Ты в этом уверена, мамочка?
   – Как ты не понимаешь, Аля, – вкрадчиво произнесла мама, – что вытащила счастливый лотерейный билет?
   – В такие надежные руки, – добавил папа убежденно, – нам не страшно тебя передать.
   – Ты будешь за ним как за каменной стеной, – закивала мама и вновь произнесла сакраментальную фразу, сквозной нитью пронизывающую весь разговор: – Тебе несказанно повезло.
   Они уже всё обдумали, взвесили и дружно решили мою судьбу.

   На следующий день Лапонецкий вошел в мою комнату гладко выбритый, надушенный, в синем костюме из лютой синтетики, белой накрахмаленной рубашке и галстуке, отливающем шелковым блеском с красными ромбами. В руках у него был букет.
   Я полулежала в постели бледная, несчастная, с тазиком в обнимку. Он забрал у меня тазик и всучил цветы. Хризантемы пахли елкой.
   – Зачем тебе это надо? – спросила я, прямо глядя в глаза-буравчики.
   – Я без ума от тебя, зайка, – беззастенчиво соврал он.
   – Мы оба знаем, что это неправда. Скажи, зачем?
   – Как честный человек, я просто обязан на тебе жениться! – патетично проговорил Лапонецкий и с многозначительной ухмылкой добавил: – Ну кто же, если не я?
   В памяти всплыли строчки из любимой с детства песни Высоцкого «Лукоморье»:

…мол, русалка, все пойму —
И с дитем тебя возьму…
И пошла она к нему
Как в тюрьму…

   Мне не хотелось обсуждать с Грегори подробности моего вынужденного трусливого замужества. Я тогда попросту проявила слабодушие, позволив взять верх не собственным ощущениям, а голосу разума. Причем даже не своего, а родительского. Сил для сопротивления не нашлось. Мне было и стыдно, и страшно. Ничего не оставалось, как спасать семью от позора, а себя – от унизительных нескончаемых попреков и тычков.
   Правда, надо отметить, в тот период Лапонецкий вдруг резко подобрел. Точнее сказать, прекратил злобствовать. Он стал осыпать меня хвалебными эпитетами, усыпляющими бдительность. Окружил трогательной заботой. Звонил по нескольку раз на дню и довольно часто наведывался, принося гостинцы. Обещал холить – лелеять – пестовать всю жизнь. В какой-то момент я начала задумываться: может, и впрямь ошибалась в этом человеке? Не так уж он омерзителен, при беспристрастном рассмотрении, а злобность была вызвана, наверное, моим подчеркнутым игнорированием? Лапонецкий уверял меня, что никого и никогда с такой продолжительной настойчивостью не добивался. А теперь своей главной целью видит одно – сделать меня счастливой. Грезит буквально о нашем соединении. Мечтает «вместе воспитывать нашего ребенка». Через пару недель ему удалось меня немного размягчить и заставить поверить в искренность помыслов. Однако контактировать с Лапонецким я предпочитала по телефону. Ну, когда лица не видно. Не нравилось, категорически не нравилось смотреть в его черные, змеиные глазки. А уж эти мясистые губы… Когда он впервые интимно приблизил ко мне свое большое лицо, то почудилось, что он собирается не поцеловать меня, а заглотнуть. Ну, а голос у него был низким, приятным, вполне задушевным. Особо импонировало, каким проникновенным он становился, когда расписывал, до чего я ранимая, безмерно одинокая, никем до конца не понятая. Именно это намеревался Лапонецкий изменить в первую очередь. Спасти от одиночества, значит. И от непонимания людского.
   И я сдалась. Мне не на что было надеяться больше. Кто-то выходит замуж по любви, кто-то по расчету. А я вышла замуж по усталости. И от безнадеги. На душе было горестно и пусто.
   Необъяснимый поступок Мишки, его резкий отказ от меня подвел жирную черту под коротким, но ослепительно-прекрасным жизненным фрагментом. Казалось, что по-настоящему полюбить я больше не смогу.

Никогда ни о чем не жалею,
На обиды глаза закрываю,
Одного лишь забыть не сумею,
А что будет в дальнейшем – не знаю.


Вспоминаю листвы трепетанье,
Тихих сумерек первую свежесть,
И последнее наше свиданье,
И свою невозможную нежность.


Ты жесток был со мною, любимый,
Причинил мне немало страданий,
Я почти уж о них позабыла,
За стеною бесплотных мечтаний…


Как хотелось начать все сначала!
Повторить все прекрасное снова!
Но от боли я вдруг замолчала,
И в ответ не сказала ни слова.


Доказать я тогда не посмела
Всю ненужность, нелепость прощанья,
Ведь Любовь – добровольное дело,
В ней не надо давать обещанья!


Мы расстались, но я не сумею
Никогда позабыть этот вечер,
А о будущем думать не смею,
Хоть и верю в счастливые встречи…

   Глава 17. Каша хорошая, но невкусная

   – Кажется, понял, дорогая, – снисходительно улыбнулся Грегори. – Ты девушка чувствительная, стихи сочиняющая. Тебе нужны сладкие речи и красивые обещания. Я прав?
   Вот какой вывод он сделал из складно-сочиненного рассказа о моем странствии в замужество! Надо признать, по большому счету он был прав. Да, люблю красивые слова. И сладкие речи. Видно, недополучила поощрений в детстве и потому много раз в жизни покупалась на лесть. Вот и продолжаю покупаться.
   – Знаешь, дорогая моя, а ведь ты не любила своего мужа, я прав?
   – Возможно, – растерянно созналась я. – Понимаешь, когда выходила замуж, была слишком молода, неопытна, а он… – я подыскивала правильные слова для объяснения своего непонятного проступка, – Лапонецкий был так настырен, так заверял, будто его чувства хватит на двоих, что даже родители поддержали этот его напор.

   Никто не понимал истинного масштаба моих терзаний. И не догадывался, как много раз потом я проклинала себя за то, что от дурацкой легковерности сотворила с собственной жизнью.
   Родители в этот непростой для меня период стали вести себя чрезвычайно тактично. Ни разу из их уст не прозвучал главный вопрос: «Кто отец ребенка»? Как в доме повешенного не говорят о веревке, так и проблема отцовства была автоматически ликвидирована предложением Лапонецкого. Полагаю, папа с мамой боялись даже заикнуться на тему моего побега с Мишкой в Крым. Чтобы, не дай бог, не спугнуть «спасителя». Лапонецкий же ни на секунду не сомневался, что забеременеть я могла лишь от него. Ну а я и вовсе не озадачивалась конкретикой. Мне было дурно от всего происходящего, но еще больше страшили мысли о будущем. Надо ли говорить, что к материнству я была абсолютно не готова?
   Декретный отпуск я не оформляла до второго курса. Поездки в институт стали, в некотором смысле, бегством от все более поглощающей меня рутины в веселую, бесшабашную, потерянную юность. Там я отвлекалась от тягостных дум и страха пред грядущими переменами. Мне нравилось бурление жизни желторотого студенчества, славные сокурсницы, углубленные в литературу, лекции по истории искусства и конечно же фольклор.
   Зимнюю сессию помог сдать мой выразительный выросший животик. Преподаватели проявили гуманизм к пузатой малолетке и не истязали меня дополнительными вопросами. Чувствовала я себя в тот период отвратительно. Первые месяцы мучил токсикоз, а во вторую половину беременности одолевали внутренние отеки. Пить мне можно было крайне ограниченно, не больше литра в день, включая суп и фрукты. То есть максимум три стакана жидкости. Я мечтала о глотке воды, как о манне небесной. Но муж следил за этим пристально, не позволяя отступать от предписаний. Он заставлял меня ежедневно делать специальную гимнастику, измерять диурез, питаться по часам, не допуская в моем рационе ни капли лишней влаги, ни кусочка неправильной пищи. Как-то раз, увидев в магазине дефицитную пастилу, я даже расплакалась, умоляя купить мне хотя бы 100 граммов. Лапонецкий был непреклонен:
   – Саша, возьми себя в руки! Сладкое вредно для плода, ты же не хочешь навредить собственному ребенку?
   В остальном он вел себя безупречно. Участливо, заботливо. Сам доставал и приносил в дом продукты. Возил меня к нужным врачам. Выгуливал изредка в местном парке.
   Вдали от родительского дома, от сверкающего яркими огнями оживленного центра Москвы, от привычного круга общения я чувствовала себя неприютно. Хмурыми осенними вечерами ждала мужа с работы, силясь приготовить ужин. Все под моими неловкими движениями или убегало, или сгорало. Яйца летели мимо сковородки, котлеты пережаривались, макароны слипались, отбивные становились грубыми, как подметки старого ботинка, а каша неизменно пригорала к алюминиевой кастрюльке. С унынием ожидала я очередного недовольства и критики.
   – М-м-да, – цедил муж сквозь зубы, – каша в принципе хорошая, но больно уж невкусная. Попробуй в следующий раз проинструктироваться у моей мамы.
   И уходил к своей маме, которая жила неподалеку. Поужинать, пообщаться и посмотреть телевизор. В квартире, где мы жили, средства массовой коммуникации отсутствовали как явление. Муж гордился тем, что сознательно перерезал антенну и законопатил радиоточку. Чтоб жить спокойно и независимо от давящей на психику инородной информации. Он уходил, а я оставалась в одиночестве. Тосковала, смотрела за окно и ждала. С каждым днем нуждалась в нем все больше и больше. Так, наверное, одинокие, несчастные, брошенные на улице собаки привязываются к подобравшему их новому хозяину. Все лучше, чем болтаться на улице…

Ты войди в мою комнату тихо,
Зашурши полотном сновидений,
Принеси с собой чудо, а лихо —
Увезет на коне Добрый Гений.


Вы давно поменялись местами,
Мы теперь породнились с тобою,
Всё вокруг ты засыпал снегами,
Овладев моей глупой судьбою.


С той поры я покорная стала,
Не ругаюсь с тобой, не перечу,
Поняла, что надежд в солнце мало,
Черной птицей кружит зимний вечер.


Только в снах нахожу утешенье,
Там живу, веселюсь, негодую,
Не прошу я пощады, прощенья,
Просто долю желаю иную.

   В тот день я честно отсидела лекции в институте, несмотря на частые болезненные защемления в области крестцового отдела. В конце учебного дня одна взрослая и уже рожавшая однокурсница, озадаченно взглянув на мой живот, тактично поинтересовалась: – Не рано ли опустился?
   – Нет-нет! Ты ошибаешься, – засопротивлялась я, – мне почти два месяца еще носить его!
   И поехала в консерваторию. В кои-то веки муж согласился вывести меня в свет. Для того чтобы ребенок в утробе развивался гармонично, необходимо было как можно чаще слушать классическую музыку. Вот я и уломала Лапонецкого пойти на «Сотворение мира» Гайдна. Разве такое можно было пропустить в моем положении?
   Ребенок внутри меня буквально распоясался. Видно, оратория подействовала на него возбуждающее. В антракте решили пройтись. Едва мы вышли из зала, я застыла, как вкопанная. Навстречу мне медленно двигался Мишка Либерман. Он тоже увидел меня, побледнел и остановился, как вкопанный. Муж, крепко сжав мой локоть, быстро и решительно развернул меня, потащил в противоположную сторону.
   В этот момент ребенок так сильно дернулся, что я вскрикнула и схватилась за живот.
   – Тебе плохо? – озадаченно поинтересовался муж.
   – Плохо, ой, плохо, – простонала я, – уведи меня отсюда поскорее!
   До роддома Лапонецкий едва меня довез. Роды были стремительными. Вскоре на свет появился сморщенный, рыжий, непрерывно орущий младенец – мой Димка. Он родился значительно раньше положенного срока.

   Я полюбила его не сразу. Первые месяцы он плохо ел, мало спал. Замученная хронической бессонницей, изоляцией от внешнего мира и отсутствием помощи, я непрерывно рыдала, оплакивая свой горький жребий. Муж стал возвращаться домой поздно, иногда за полночь, мотивируя это внезапно завалившей его работой. Чаще, чем прежде, выходил на ночные дежурства. Претензий он не принимал. Истерики на него не действовали.
   – Са-ша! Не превращай мою жизнь в кошмар, – холодно цедил он мне. – Я же должен для вас зарабатывать! – И добавлял: – Думаешь, мне это нравится?
   Свекровь ежедневно заглядывала ко мне. Не раздеваясь, тискала ребенка, давала кучу дельных советов, но, едва я просила ее хоть немного побыть с Димкой, убегала, вспомнив о каких-то очень важных делах.
   Как-то раз, столкнувшись с невыспавшимся сыном, предложила ему ночевать у нее. Пока ребенок маленький и неуёмный.
   – Понимаешь, Шурочка, – разъяснила она мне доверительно, – мужчины – создания менее выносливые, чем мы. Твой муж так сильно устает на работе, ты б не изводила его претензиями всякими! Сама справляешься прекрасно, ведь целый день дома сидишь, молодая, крепкая. А его пожалей. Он людей лечит. Нельзя, чтоб руки у него на работе дрожали.
   Еще через три месяца муж заявил, что его достали мои слезы, обиды и претензии, а также бесконечный детский рёв. Он и не ожидал, что ему будет столь тяжело всё это выносить. И потому принял решение: взять отпуск и отправиться со своими друзьями в город Сочи. Чтоб привести в порядок нервную систему и отдохнуть от нас. Моего согласия не требовалось: быстренько собрал вещи и укатил. Лето было в разгаре.
   Так я поняла, что мой ребенок никому, кроме меня, не нужен. И полюбила его изо всех своих сил. Теперь нас таких – никому не нужных – было двое…

   – А что же твои родители? – спросил Грегори. – Они не видели, как непросто тебе живется?
   – Так случилось, что родители отправились проведать Лизу незадолго до моих родов – никто ведь не ожидал, что они будут преждевременными! – словно бы оправдываясь, проговорила я и добавила: – Я прекрасно понимала, что ломать их поездку, оформленную с немыслимыми трудностями, резона не было.
   – Ну, хорошо, проведали, вернулись и дальше? Я хочу понять, как скоро они, взрослые люди, осознали, что своими руками толкнули тебя в пасть к крокодилу?
   Я посмотрела на Грегори с недоумением. Ничего дурного я ему про бывшего мужа не рассказывала, напротив, старалась как можно объективнее описывать действия Лапонецкого. Неужели Грегори настолько проницателен, что умеет читать между строк?

Надо тщательней следить,
Как и что произносить!

   – Понимаешь, Гриша, вскоре после того, как Лиза покинула страну, у отца начались неприятности. Посыпались анонимки. Ему стали отказывать в публикациях, давая понять, что легкомысленным поступком своей дочери он поставил под сомнение собственную репутацию. Завистники торжествовали: появился повод для порицания и травли.
   – Да-да, я хорошо помню, как выдворяли из страны Войновича, как глумились над Синявским с Даниэлем, как вынудили уехать Бродского, Аксенова, лишили гражданства Любимова – время такое было.
   – Так вот, в это самое время у папы на нервной почве обострилась астма и прочие застарелые недуги. Он все чаще повторял, что устал от страны, в которой нечем дышать честному человеку. Заявлял, что ее превратили в одну большую Зону. Мама тоже пострадала, но в значительно меньшей степени: ее пропесочили на редколлегии журнала. И поставили «на вид».
   – Понимаю. Не до дочки им было в тот период. Тем более, по их мнению, они удачно пристроили тебя, отдав «в надежные руки». А истинное положение вещей, судя по всему, просто предпочитали не замечать.
   Он всякий раз попадал в болевую точку. Я не собиралась в том сознаваться. Это была моя затаенная, частная, никому не ведомая драма…

   Лиза с мужем организовали для отца курс лечения в одной из лучших израильских клиник. Чтобы оплатить его в полном объеме, требовались немалые средства. И тогда родители приняли стихийное решение: репатриироваться. Как ни удивительно, это довольно быстро у них получилось. Отца многие знали и приняли с готовностью.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация