А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жизнь ненужного человека" (страница 7)

   VII

   Доримедонт явился поздно ночью в изорванном платье, без шляпы и палки, с разбитым лицом, мокрый от крови. Его грузное тело тряслось, по распухшему лицу текли слёзы, он всхлипывал и глухо говорил:
   – Надо уезжать в другой город…
   Раиса молча отирала лицо его полотенцем, смоченным водкой и водой, он вздрагивал и стонал.
   – Ти-ише… Звери, – как они били! Палками, а?
   Евсей, снимая сапоги с ног сыщика, с удовольствием слушал его стоны, видел слёзы и кровь.
   – Буду просить перевода в другой город. Убьют здесь…
   – Я – не поеду! – сказала женщина необычно твёрдо.
   – Молчать, – не раздражай больного! – плачущим голосом вскричал сыщик.
   Утром, по каменному лицу Раисы и злому раздражению сыщика, Евсей понял, что эти люди не помирились. За ужином они снова начали спор, сыщик ругался, его распухшее, синее лицо было страшно, правая рука висела на перевязи, левой он грозно размахивал. Раиса, бледная и спокойная, выкатив круглые глаза, следила за взмахами его красной руки и говорила упрямо, кратко, почти одни и те же слова:
   – Не поеду.
   – Почему, н-ну?
   – Не хочу…
   – Нет, поедешь!
   – Не поеду…
   – Увидим! Ты – кто? Забыла?
   – Все равно…
   После ужина сыщик закутал лицо свое шарфом и куда-то ушёл, а Раиса послала Евсея за водкой; когда же он принёс ей бутылку столовой и другую – какой-то тёмной наливки, – она налила в чайную чашку из обеих бутылок, высосала всю её и долго стояла, закрыв глаза, растирая горло ладонью. Потом спросила, кивнув головой на бутылку:
   – Хочешь? Выпей, – всё равно – будешь пить!..
   Евсей смотрел на её вялые губы, в потускневшие глаза и, вспоминая, какой она была ещё недавно, жалел её унылою жалостью.
   – Эх, – задумчиво сказала она, – если б можно было прожить век с чистой совестью…
   Губы у неё судорожно повело, она снова налила себе водки и предложила ему:
   – Выпей!
   Он отрицательно качнул головой.
   – Трусишка. Плохо тебе жить, – это я понимаю, а зачем ты живёшь – не понимаю. Зачем?
   – Так! – хмуро ответил Евсей. – А что же делать?
   Она взглянула на него и ласково сказала:
   – Я думаю – удавишься ты…
   Евсей обиженно вздохнул и уселся на стуле покрепче.
   Она прошлась по комнате, шагая лениво и неслышно, остановилась перед зеркалом и долго, не мигая, смотрела на своё лицо. Пощупала руками полную белую шею, – у неё вздрогнули плечи, руки грузно опустились, – и снова начала, покачивая бёдрами, ходить по комнате. Что-то запела, не открывая рта, – пение напоминало стон человека, у которого болят зубы.
   На столе горела лампа, прикрытая зелёным абажуром, против окна, в пустом небе, блестел круглый шар луны, – он тоже казался зелёным, стоял неподвижно, как тени в комнате, и обещал недоброе…
   – Я пойду спать! – сказал Евсей, вставая со стула. Она не ответила и не взглянула на него. Тогда он шагнул к двери, повторил тише:
   – Я пойду спать…
   – Разве тебя держат? Иди…
   Евсей понимал, что ей тошно, ему хотелось сказать что-нибудь. Остановясь в двери, он спросил:
   – Вам ничего не нужно?
   Взглянув в лицо его мутными глазами, она тихонько ответила:
   – Пойди ты к чёрту…
   Ночью Климкова грубо разбудил сыщик.
   – Где Раиса? Не знаешь? Дурак!
   Он ушёл в комнату, потом высунул голову из двери и строго спросил:
   – Что она делала?
   – Ничего…
   – А водку пила?
   – Да…
   – Свинья…
   Сыщик дёрнул себя за ухо и исчез.
   Задребезжала лампа. Сыщик выругался, потом начал зажигать спички, они вспыхивали, пугая темноту, и гасли; наконец из комнаты к постели Евсея протянулся бледный луч света, он вздрагивал пугливо и точно искал чего-то в тесной прихожей…
   Снова вышел Доримедонт. Один глаз у него был закрыт опухолью, другой, светлый и беспокойный, быстро осмотрел стены и остановился на лице Евсея.
   – Она ничего не говорила, Раиса?
   – Ничего…
   Евсей приподнялся на постели.
   – Лежи, лежи! – сказал Доримедонт и сел в ногах Евсея. – Будь ты годом старше, – необычно ласково, шёпотом начал он, – я бы устроил тебя в охране по политическим делам. Это очень хорошая служба! Жалование – небольшое, но за успехи – награда… А ведь Раиса – красивая баба?
   – Красивая, – согласился Евсей.
   Сыщик странно усмехнулся, потрогал левой рукой повязку на голове, пощупал ухо.
   – Женщина, – никогда ею сыт не будешь. Прародительница соблазна и греха. Куда она ушла?..
   – Не знаю я, – тихо ответил Евсей, начиная чего-то бояться.
   – Любовника у неё нет… Ты, Евсей, с женщинами не торопись! Они дорого стоят.
   Тяжёлый, грузный, обвязанный тряпками, он качался перед глазами Евсея и, казалось, был готов развалиться на части. Его тупой голос звучал беспокойно, левая рука щупала голову, грудь.
   – Много я путался с ними! – говорил он, подозрительно оглядывая тёмные углы комнаты. – Беспокойно это, а – лучше нет ничего. Иные говорят – карты лучше, а тоже без женщин не могут жить. И охота не сохраняет от женщин, – ничто не сохраняет от них!
   Утром Климков увидал, что сыщик спит на диване одетый, лампа не погашена, комната полна копотью и запахом керосина. Доримедонт храпел, широко открыв большой рот, его здоровая рука свесилась на пол, он был отвратителен и жалок.
   Светало, в окно смотрел бледный кусок неба, в комнате просыпались мухи и жужжали, мелькая на сером фоне окна. Вместе с запахом керосина квартиру наполнял ещё какой-то запах, густой и тревожный.
   Погасив лампу, Евсей почему-то очень спешно умылся, оделся и ушёл на службу.
   Там, около полудня, Зарубин громко закричал ему:
   – Климков, Фиалковская Раиса – это любовница Лукина, твоего хозяина?
   – А что? – быстро спросил Евсей.
   – Зарезалась!
   Евсей поднялся на ноги, уколотый в спину острым ударом страха.
   – Сейчас нашли её в чулане – идём смотреть…
   – Я не пойду! – сказал Евсей, опускаясь на свой стул. Зарубин убежал, попутно сообщая канцеляристам:
   – Я же говорил – любовница Лукина!
   Слово любовница он выкрикивал особенно громко, со смаком. Евсей смотрел вслед ему, вытаращив глаза, а перед ним качалась в воздухе голова Раисы, и с неё ручьями лились тяжёлые пышные волосы.
   – Ты что не идёшь обедать? – спросил его Дудка.
   В канцелярии почти никого не было. Евсей вздохнул и ответил:
   – Хозяйка зарезалась.
   – Ага, – да! Ну, иди в трактир…
   Дудка шагнул в сторону, Евсей вскочил и схватил его за рукав.
   – Возьмите меня…
   – Куда?
   – Совсем возьмите… – Дудка наклонился к нему.
   – Что значит – совсем?
   – К вам, – жить с вами, – навсегда…
   – Идём обедать!
   В трактире всё время пронзительно свистела канарейка, старик молча ел жареный картофель, а Евсей не мог есть и ожидающе, вопросительно смотрел в лицо ему.
   – Так тебе хочется жить со мной? Ну, живи…
   Когда Евсей услыхал эти слова, он сразу почувствовал, что они как бы отгородили его от страшной жизни. Ободрившийся, он благодарно сказал:
   – Я вам буду сапоги чистить…
   Дудка высунул из-под стола длинную ногу в рваном сапоге, посмотрел на него и сказал:
   – Этого не нужно. А что хозяйка – хорошая была женщина?
   Глаза старика смотрели ласково и как будто просили: «Скажи правду…»
   – Не знаю я… – опустив голову, сказал Евсей и впервые почувствовал, что слишком часто говорит эти слова.
   – Так, – молвил Дудка, – так!
   – Ничего я не знаю! – заговорил Евсей, ощущая обидное недовольство собою, и вдруг осмелел. – Вижу то и это, – а что для чего – не могу понять. Должна быть другая жизнь…
   – Другая? – повторил Дудка, прищурив глаза. – Да. Так нельзя…
   Дудка тихонько засмеялся, потом постучал ножом о стол и крикнул половому:
   – Бутылку пива! – Значит – так нельзя? Любопытно.
   Дудка начал молча пить пиво.
   Когда они воротились в правление, Евсея встретил Доримедонт. Его повязки растрепались, глаз налился кровью, он быстро подошёл к Евсею и таинственно спросил его:
   – Раиса-то, – слышал?.. Это от пьянства, – ей-богу!
   – Я туда не пойду! – сказал Евсей. – С Капитоном Ивановичем буду жить…
   Доримедонт вдруг засуетился, оглядываясь, зашептал:
   – Смотри – он не в своем уме; его здесь держат из жалости. Он даже вредный человек, – будь осторожен с ним!
   Евсей ожидал, что сыщик будет ругать его, был удивлён его шёпотом и внимательно слушал.
   – Я из этого города уезжаю, – прощай!.. Я скажу про тебя своему начальнику, и когда ему понадобится новый человек – тебя вспомнят, будь покоен!
   Он шептал долго, торопливо, а его глаз все время подозрительно бегал по сторонам, и, когда отворялась дверь, сыщик подскакивал на стуле, точно собираясь убежать. От него пахло какой-то мазью; казалось, что он стал менее грузен, ниже ростом и потерял свою важность.
   – Прощай! – говорил он, положив руку на плечо Евсея. – Живи осторожно. Людям не верь, женщинам – того больше. Деньгам цену знай. Серебром – купи, золото – копи, меди – не гнушайся, железом – обороняйся, есть такая казацкая поговорка. Я ведь казак, н-на…
   Евсею было тяжело и скучно слушать его, он не верил ни одному слову сыщика и, как всегда, боялся его. Когда он ушёл – стало легче, и Климков усердно принялся за работу, стараясь спрятаться в ней от воспоминаний о Раисе и всех дум.
   В нём что-то повернулось, пошевелилось в этот день, он чувствовал себя накануне иной жизни и следил искоса за Дудкой, согнувшимся над своим столом в облаке серого дыма. И, не желая, думал:
   «Как всё делается, – сразу! Вот – зарезалась…»
   Вечером он шёл по улице рядом с Дудкой и видел, что почти все люди замечают старика, иногда даже останавливаются, осматривая его.
   Дудка шагал не быстро, но широко, на ходу его тело качалось, наклоняясь вперёд, и голова тоже кланялась, точно у журавля. Он согнулся, положил руки за спину, полы его пиджака разошлись и болтались по бокам, точно сломанные крылья.
   В глазах Климкова внимание людей к старику ещё более выделяло его на особое место.
   – Как тебя зовут?
   – Евсей…
   – Иоанн – хорошее имя! – заметил старик, поправляя длинной рукой свою измятую шляпу. – У меня был сын – Иоанн…
   – А где он?
   – Это тебя не касается, – спокойно ответил старик. А через несколько шагов добавил тем же тоном: – Если говорят – был, значит – нет! Уже нет…
   Оттопырил нижнюю губу, почесал её мизинцем и негромко проговорил:
   – Увидим, кто – кого…
   Потом повернул шею на сторону, наклонил голову и, поглядывая в глаза Климкова, внушительно сказал, вытянув палец в воздухе перед собой:
   – Сегодня придёт ко мне один приятель, – у меня есть приятель, – один! Что мы говорим, что делаем – это тебя не касается. Что ты знаешь – я не знаю, и что ты делаешь – не хочу знать. Так же и ты. Непременно…
   Евсей молча кивнул головой.
   – Этому следуй вообще, – ко всем людям применяй. О тебе никто ничего не знает – и ты ничего не знаешь о других. Путь гибели человеческой – знание, посеянное дьяволом. Счастие – неведение. Ясно.
   Евсей внимательно слушал, заглядывая в лицо ему; старик, заметив это, проворчал:
   – В тебе есть – я замечаю – человеческое…
   И прибавил:
   – Что-то человеческое есть также и у собак…
   По узкой деревянной лестнице они влезли на душный чердак, где было темно и пахло пылью. Дудка дал Евсею спички и велел посветить ему, потом, согнувшись почти вдвое, долго отпирал дверь, обитую рваной клеёнкой и растрёпанным войлоком. Евсей светил, спички жгли ему кожу пальцев.
   Старик жил в длинной и узкой белой комнате, с потолком, подобным крышке гроба. Против двери тускло светилось широкое окно, в левом углу у входа маленькая печь, по стене налево вытянулась кровать, против неё растопырился продавленный рыжий диван. Крепко пахло камфорой и сухими травами.
   Старик открыл окно и шумно вздохнул.
   – Хорошо, когда воздух чистый! – сказал он. – Спать ты будешь на диване. Как твоё имя – Алексей?
   – Евсей…
   Он взял лампу со стола, поднял её и указал пальцем на стену.
   – Вот сын мой – Иоанн…
   В узкой белой рамке, незаметной на стене, висел портрет, сделанный тонкими штрихами карандаша, – юное лицо с большим лбом, острым носом и упрямо сжатыми губами.
   Лампа в руке старика дрожала, абажур стучал о стекло, наполняя комнату тихим, плачущим звоном.
   – Иоанн! – повторил старик, ставя лампу на стол. – Имя человека много значит…
   Он высунул голову в окно, с шумом потянул в себя холодный воздух и, не оборачиваясь к Евсею, приказал ему поставить самовар.
   Пришёл горбатый человек, молча снял соломенную шляпу и, помахивая ею в лицо себе, сказал красивым грудным голосом:
   – Душно, хотя уже осень…
   – Ага, пришёл! – отозвался Дудка. Стоя у окна, они тихо заговорили. Евсей понял, что говорят о нём, но не мог ничего разобрать. Сели за стол, Дудка стал наливать чай, Евсей исподволь и незаметно рассматривал гостя – лицо у него было тоже бритое, синее, с огромным ртом и тонкими губами. Тёмные глаза завалились в ямы под высоким гладким лбом, голова, до макушки лысая, была угловата и велика. Он всё время тихонько барабанил по столу длинными пальцами.
   – Ну, читай! – сказал Дудка.
   Горбатый вынул из кармана пиджака пачку бумаги, развернул.
   – Титулы я пропущу…
   Кашлянул и, полузакрыв глаза, начал читать:
   – «Мы, нижеподписавшиеся, люди никому неведомые и уже пришедшие в возраст, ныне рабски припадаем к стопам вашим с таковою горестною жалобой, изливаемой нами из глубин наших сердец, разбитых жизнью, но не потерявших святой веры в милосердие и мудрость вашего величества…» Хорошо?
   – Продолжай! – сказал Дудка.
   – «Для нас вы есть отец народа русского, источник благой мудрости и единственная на земле сила, способная…»
   – Лучше – могущественная, – заметил Дудка.
   – Подожди!.. «способная водворить и укрепить в России справедливость»… – здесь нужно поставить, для стройности, ещё какое-то слово, не знаю какое…
   – Осторожнее со словами! – сказал Дудка строго, но негромко. – Помни, в них, для каждого человека, особый смысл.
   Горбатый взглянул на него, поправил очки.
   – Да… «Распадается великая Россия, творится в ней неподобное, совершается ужасное, подавлены люди скорбью бедности и нищеты, извращаются сердца завистью, погибает терпеливый и кроткий человек русский, нарождается лютое жадностью бессердечное племя людей-волков, людей-хищников и жестоких. Разрушена вера, ныне мятутся народы вне её священной крепости, и отовсюду на беззащитных устремляются люди развращённого ума, пленяют их своей дьявольской хитростью и влекут на путь преступлений против всех законов твоих, владыко жизни нашей…»
   – Владыко – это архиерей! – пробормотал Дудка. – Надо как-то иначе. И надо сказать прямо: начинается в людях всеобщее возмущение жизнью, а потому ты, который призван богом…
   Горбатый отрицательно покачал головой.
   – Мы можем указать, но не имеем права советовать…
   – Кто есть враг наш, и какое имя его? Атеист, социалист, революционер – тройное имя. Разрушитель семьи, похищающий детей наших, провозвестник антихриста…
   – Мы с тобой в антихриста не верим… – тихо сказал горбатый.
   – Всё равно! Мы говорим от множества людей – они верят в антихриста… Мы должны указать корень зла. Где видим его? В проповеди разрушения…
   – Он это сам знает…
   – Кто скажет правду ему? У него детей не захлестывало петлёй безумия… На чём строится проповедь их? На всеобщей бедности и озлобленности против неё. И мы должны сказать ему прямо: «Ты отец народа, и ты – богат, отдай же народу твоему богатства, накопленные тобою, – этим ты подсечёшь корень зла, и всё будет спасено твоею рукою…»
   Горбатый растянул рот в большую узкую щель и сказал:
   – За это нас в каторгу.
   Потом взглянул в лицо Евсея и на хозяина.
   Климков слушал чтение и беседу, как сказку, и чувствовал, что слова входят в голову ему и навсегда вклеиваются в памяти. Полуоткрыв рот, он смотрел выкатившимися глазами то на одного, то на другого, и, даже когда тёмный взгляд горбатого ощупал его лицо, он не мигнул, очарованный происходившим.
   – Однако, – сказал горбатый, – это неудобно…
   – Ты что, Климков? – хмуро спросил Дудка.
   У Евсея пересохло в горле, он не сразу ответил:
   – Слушаю…
   И вдруг понял по лицам их, что они не верят ему, боятся его. Он поднялся со стула и заговорил, путаясь в словах:
   – Я – никому не скажу!.. Позвольте слушать, я ведь говорил вам, Капитон Иванович, что всё нужно устроить как-нибудь иначе…
   – Видишь? – сердито молвил Дудка, указывая пальцем на Евсея. – Вот – что это такое? Мальчишка, а… однако тоже говорит – нужна иная жизнь… Вот откуда берут силу те!..
   – Ну да… – согласился горбатый.
   Евсей оробел. Дудка, строго двигая бровями, заговорил, наклонясь к нему:
   – Чтобы ты знал, – мы с ним пишем письмо государю, просим его принять строжайшие меры против состоящих под надзором за политическую неблагонадёжность, понимаешь?
   – Понимаю, – ответил Климков.
   – Эти люди, – медленно и вразумительно начал горбатый, – агенты иностранных государств, главным образом – Англии, они получают огромное жалованье за то, чтоб бунтовать русский народ и ослаблять силу нашего государства. Англичанам это нужно для того, чтобы мы не отобрали у них Индию…
   Они говорили Евсею поочерёдно – один кончит, начнёт другой, а он слушал и старался запомнить их мудрёные речи и точно пьянел от непривычной работы мозга. Ему казалось, что он сейчас поймёт что-то огромное, освещающее всю жизнь, всех людей, все их несчастия. Было невыразимо приятно сознавать, что двое умных людей говорят с ним, как со взрослым; властно охватило чувство благодарности и уважения к этим людям, бедным, плохо одетым и так озабоченно рассуждавшим об устройстве иной жизни. Но скоро голова у него отяжелела, точно налилась свинцом, и, подавленный ощущением тягостной полноты в груди, он невольно закрыл глаза.
   – Иди, спи! – сказал Дудка.
   Климков покорно встал, осторожно разделся и лёг на диван.
   Осенняя ночь дышала в окно тёплой и душистой сыростью, в чёрном небе трепетали, улетая всё выше и выше, тысячи ярких звёзд, огонь лампы вздрагивал и тоже рвался вверх. Двое людей, наклонясь друг к другу, важно и тихо говорили. Всё вокруг было таинственно, жутко и приятно поднимало куда-то к новому, хорошему.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация