А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Последний день" (страница 2)

   – Да, я не хочу. Уж я и так кубышка…
   – Э-с, – сказал Паморхов, опускаясь в кресло, – массаж, да… Не перейти ли в гостиную?
   – Здесь больше воздуха, – заметил доктор. – И во всех хороших романах беседуют у камина – так? – спросил он женщину.
   Она кивнула головой.
   – Что же ты хотел сказать этой историей с девушкой? – спросил доктор, усаживаясь против хозяина.
   Паморхов усмехнулся, оглядываясь, и, помолчав, сказал:
   – Да, я понимаю, что не вышло у меня. Я хотел рассказать что-то благородное, героическое, а вышло – озорство… Тут пропущены детали, вот в чём дело… Детали – это иногда самое главное…
   Он задумался, опустив голову.
   – Может быть, ты ляжешь отдохнуть? – спросил доктор.
   – Да… со временем, – ответил Паморхов и снова замолчал.

   Ветер шаркает по стене дома, стучат болты ставен, гудит в трубе. По большой пустынной комнате, в сумраке её, торопливо растекается сиповатый, угрюмый голос.
   – Я – революционер, повыше сортом этих, обычных, цеховых! Они передвигают с места на место внешнее, хотят переместить центр власти… как-то там расширить власть, раздробить… это штука ординарная, механическая! А я старался расширить пределы запрещённого в самых основах жизни, в морали… и прочее там… Против каждого «нельзя» я ставил своё – «почему?» Я, так сказать, мирный воин… Жизнь – странная штука. Это, кажется, Достоевский сказал. Или – Гоголь? «С холодным вниманьем посмотришь вокруг – жизнь странная штука». Можешь представить – выхожу я из училища в полк, а этот гусь, Брагин, там же! Чёрт знает что… оказывается, кончил медицинскую академию и служит младшим врачом… пользуется вниманием, уважением, да…
   – Ну – что же? – спросил доктор.
   – Ничего. Зачем нам встречаться, а? Говорят – мир велик.
   – Ты, кажется, что-то устроил ему?
   Паморхов сердито взглянул на доктора, спросив:
   – Почему ты знаешь?
   – Я встречал его. Вместе жили в Вологде.
   – Ну? Он сослан был?
   – Да!
   – Гм… Какой же он?
   – Хороший врач. Пил сильно…
   – Пил? Э-с… Удивительно – все встречаются… Он рассказывал про меня?
   – Нет. Впрочем, не помню…
   – Рассказывал, значит…
   Капитолина сидит, неподвижно глядя перед собою, точно спит с открытыми глазами. Лицо её сильно покраснело, рот полуоткрыт, она дышит бурно; косые глаза доктора упёрлись в грудь её и точно прижимают к спинке кресла.
   – Факты! – бормочет Паморхов, наливая коньяк. – Собственно говоря, я растратил себя по мелочам. Кажется – жил, жил, и даже очень, а вот вспоминаешь – и всё хлам, пустяки всё… И как будто нет, не было фактов, а только одна философия… чёрт возьми мою наружность!
   – Ты бы лёг, в самом деле…
   – Не хочу, – грубо говорит Паморхов, оглядывая комнату. – Капочка, прикажи зажечь огонь, что тут за погреб! И этот дурацкий цветок… когда висели драпри, он не лез в глаза так… нахально!
   Капитолина протянула руку к звонку на столе, но не достала его и, бессильно уронив руку на колени, улыбнулась сонно.
   – Не хочется света… так уютнее!
   Паморхов хрюкнул и снова заговорил:
   – Это, говорят, нехорошо, но я не люблю честных людей, так называемых передовых и честных. В некрологах всегда пишут: «Это был человек передовой и честный». Они меня раздражают… чёрт их знает чем, но – нестерпимо! Был еврей, держал лабораторию для исследований каких-то… ну, вообще химик! Чахоточное такое существо, глаза огромные и, знаешь, эдакие… с выражением затаённой муки, как пишут в стихах. С упрёком всему миру и мне. Мне особенно! Все дудят о нём: честнейший человек, святая душа… Невыносимо! Я живу на одной улице с ним, встречаемся… Идёт гулять с детьми, девочка у него – превосходная девочка, такая, брат, красавица, лет семнадцати… Два мальчика… Бывало, встречу его, и даже дрожь пройдёт, – ах ты, думаю, козявка! И не потому, что он еврей, а так, вообще, раздражает…
   – Ну, чем же кончилось? – тихо спросил доктор.
   – Погубила его химия… знаешь, седьмой год, тогда не церемонились…
   Паморхов помолчал, вздохнул и спросил глухо:
   – По-твоему, злой я или нет?
   – Вероятно, нет, – сквозь зубы сказал доктор.
   – Нет?
   – Но бываешь не злой, а хуже злого.
   – Хуже, да?
   – Ты очень возбуждён, иди, отдохни, советую…
   – Не хочу же! Д-да… так вот, всё у меня на пустяки и пошло. Бабы, конечно… Это, брат, вопросище – бабы, а? Капочка, я не про тебя… ты дана мне судьбой не в наказание, а в награду.
   – Что ж, – сказал доктор, медленно и неохотно, – и за грехи должна быть награда. Грешить нелегко, когда занимаешься этим серьёзно.
   – Э-с, – вскричал Паморхов и хрипло засмеялся, – я грешил серьёзно! Забавные бывали истории. Был у меня приятель, товарищ прокурора Филиппов, удивительно остроумная скотина… Мы с ним на пари гимназистку одну травили, кто первый? Изящная такая гимназисточка, дочь учительницы, француженки… рахат-лукум! Досталось мне. И триста рублей выиграл. Плакала, конечно, просила – женись, говорит! Я говорю: «Mademoiselle, надо было вести себя осторожно!..» А у Филиппова была пассия, жена одного судейского, дама с нервами и принципами…
   Паморхов задохнулся, схватившись за ручки кресла, и неожиданно громко сказал:
   – Сейчас…
   – Что? – спросил доктор, глядя в камин, но Паморхов продолжал торопливо, точно сбрасывая с себя воспоминания:
   – М-монархистка, проповедовала и даже писала что-то, печатала… Надоела ему. «Хочешь пошутить?» – спрашивает. Пошутили, знаешь… Пригласил он её к себе и меня… подпоил… я. Ах… ну, знаешь, мы смеёмся… Едва удержался я в городе…
   – Брось-ка ты всё это, – заговорил доктор, наклоняясь и разбивая головню в камине.
   Паморхов повернул к нему синее, вздувшееся лицо, оно ощетинилось и дрожало. Ухватившись пухлыми пальцами за ручки кресла, он покачивался, вздыхая, как загнанная лошадь. Зрачки его вытаращенных глаз расширились и потускнели, белки налились кровью, он словно прислушивался к чему-то, испуганно и жутко.
   Стряхнув дремоту, Капитолина прижала пальцами глаза и спросила:
   – Ну, что ж дальше?
   Паморхов засопел, рознял руки и, взмахнув ими, повалился на пол, вперёд головой.
   – Чёрт! – вскричал доктор, вскакивая, но не успев поддержать падавшего.
   Женщина, открыв рот, упираясь руками в стол, медленно, точно приподнимая тяжесть, вставала, спрашивая шёпотом:
   – Он, уже? Неужели?..
   – Позови людей, – тихо сказал доктор.
   – Господи, неужели…
   Паморхов дёргал ногой, толкая стол, звеня бутылками, и вытягивался на полу, освещаемый танцующим огнём камина.
   – Говорил я тебе, – заставь написать духовную, – сердито бормотал доктор, поднимая с пола тяжёлую голову Паморхова.
   – Не смейте об этом! – крикнула женщина, топнув ногой, и убежала.
   Положив на колено себе голову Паморхова, доктор отвернулся в сторону от синего лица с высунутым языком и туго налитыми кровью торчащими ушами. Один глаз Паморхова был закрыт, другой выпученно смотрел в сторону зеркала, а верхняя губа мелко дрожала, сверкая серебром волос.
   – Кондратий стукнул, – сказал доктор сердито и озабоченно, но когда ему не ответили, поднял голову и оглянулся. В стекле зеркала, ниже подзеркальника, он увидал себя и больного, два тела плотно слепились в бесформенную кучу, доктор съёжился и быстро спустил голову Паморхова с колена на пол.
   Вбежали двое мужчин, горничная, Капитолина, впятером они подняли тяжёлое, расплывшееся тело и, громко топая, вынесли его. Капитолина, открыв рот, пошла за ними, в дверях остановилась, оглядывая комнату, и вдруг – взвизгнув, точно её кто-то ударил, выскочила вон.
   Трещал и шелестел огонь, отражения его дрожали на паркете жирными пятнами кипящего масла. Однотонно ныл дождь за окнами, в глубине дома возились, визжали, чей-то голос глухим басом крикнул:
   – Беги в погреб… лёду тащи…
   В пустой, тёмной комнате вздохнуло эхо.
Чтение онлайн



1 [2] 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация