А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кошмар с далекой планеты" (страница 7)

   Глава 8
   Деревянский

   Дождь по крыше. Крупный, капли, как клюква. Хорошо хоть крыша крепкая, из толстых досок, наверное, Деревянский их сам выстругивал из древесин местных пород. Хорошо держали удар. Капало только в одном месте, но я думаю, дыра там была проделана нарочно – потому что тоненькая струйка наполняла большую пластиковую бочку. Этакий самодельный водопровод, умно придумано, ничего не скажешь – дождик льет и сам запасы воды пополняет.
   Спать от этой капели здорово хотелось. И от тепла – в очаге удалось развести огонь, и приятный жар распространился по коттеджу «Астра». Я лежал возле очага, курил мысленную трубку, вызывающе сушил носки и в очередной раз размышлял о превратностях судьбы любого великого человека. Вообще-то мне хотелось поразмышлять на свою излюбленную тему – о своем Предназначенье и своей роли в судьбах земной цивилизации, однако опасался уснуть и выдать свои тайны Авроре.
   Аврора глядела на дымящиеся носки с неодобрением, сама же зачем-то – есть, что ли, будет? – пекла над жаром некрупную луковицу, насаженную на длинный прут. Периодически бросала на меня быстрые взгляды, ожидала, когда я отключусь. Чтобы этого не произошло, я решил немного поругаться.
   – Вот ты, Аврора, выдернула прут из корзины, а это называется вандализмом, – сказал я.
   – С чего это?
   – Эта корзина – совсем не корзина. Это же объект искусства! Артефакт. Можно сказать, произведение! Художник Деревянский плел эту корзину в диких муках творчества! Он не спал ночей! Питался луком – сначала печеным, а потом, по мере вхождения в творческий экстаз, и сырым! Он вкладывал в эту корзину душу! Может, это лучшая его работа! Может, в переплетениях этих лоз зашифрованы тайные культурные коды! А ты на ней лук печешь. Ай-ай-ай!
   Аврора с интересом поглядела на прут.
   – Не, – сказала она после минутного раздумья. – Корзина как корзина. В такой… картошку хранят.
   – Про Пиросмани тоже так говорили – «вывеска как вывеска»! А теперь говорят не вывеска, теперь говорят классика! Теперь говорят – шедевр.
   Аврора поглядела на прут уже с сомнением.
   – Я думаю, тебе надо немного поменять фамилию. – Я придвинул ноги к огню и изящно пошевелил пальцами. – К фамилии Сон я бы присовокупил Герострат. Аврора Сон-Герострат – это звучит. Исторически так, антично. Девушкам идет все античное. Кстати, в тебе есть дух античности, я давно хотел сказать. У тебя античный череп. У тебя античные руки. У тебя античный подход к делу – ты всегда появляешься в самый последний момент. Так делали только греческие боги…
   – Знаешь, Аут, – не повелась Кошмариха, – я с тобой пиратствую совсем немного, а между тем мне уже хочется кинуть тебя в ров с крокодилами. Или со львами… Голодными.
   – Старо, – вздохнул я. – Отдает Средневековьем… Львы, крокодилы, подъемные мосты. Скукотища, Аврора, скукотища…
   Я зевнул, почесал пятку. Давно я не был под дождем вот так, подумал я. В избушке, на далекой заброшенной планете, у очага. Кажется, раньше это называлось романтикой.
   – Я бы с тобой по-другому поступил, – улыбнулся я. – Я бы тебе сделал инъекцию Эластика-В. А потом…
   Я мечтательно закрыл глаза.
   Эластик-В – вытяжка из спор плесени, обитающей в пещерах планеты Гу. При введении эластика все твердые ткани организма, включая зубную эмаль, становятся мягкими, человека после этого можно слить хоть в бутылку. Эластик-В открыли недавно и собираются использовать в двигательных системах третьего уровня, предназначенных для прохождения сквозь чудовищные пустоты между галактиками. В твердом состоянии эти пространства пока непреодолимы, в жидком же через пару лет собираются попробовать.
   – А потом бы я сделал из тебя линолеум, – закончил я. – И постелил бы в фойе дискуссионного клуба «Чугунный Батискаф». Но это по субботам там клуб, а обычно там танцы. Хастл, так сказать. Ты знаешь, что это такое?
   Аврора промолчала.
   – Там есть такой тоже, с двойной фамилией, Урбанайтес-Петрищенко. Он здорово пляшет. Вот ты представь – ты лежишь, размазанная на девяносто пять квадратных метров, а поверху Урбанайтес-Петрищенко скачет.
   – А я тебя…
   Аврора замолчала. Куда ей со мной соревноваться? Куда ей до меня в культуре речи, в риторике? Не достать.
   – Знаешь, Жуткин, как-нибудь я тебя не спасу. Ты провалишься в дыру, или тебя будет поедать голодный варан, а я не приду на помощь…
   – Голодный варан – это интересно. Однако, я бы предпочел…
   И тут в дверь постучали.
   Вернее, не в дверь, в ворота в эти. Но постучали. Так вполне по-человечески – тук-тук-тук.
   Мы переглянулись. Аврора выронила лук, он тут же вспыхнул и завонял. Я подхватил топор, Аврора подхватила «плаксу». Приготовились к обороне.
   Постучали еще, и Аврора спросила, на мой взгляд, совершенно не месту:
   – Кто там?
   Вместо ответа опять постучали. И Аврора спросила снова:
   – Кто там?
   – Это я, Нестор Деревянский.
   Голос был тихий такой, усталый, измученный. Жалкий. Так, наверное, мяукал бы котенок, забытый хозяйкой под дождем. Не успел я и рта раскрыть, как Аврора кинулась к воротам и распахнула их, балда.
   Так, пожалуй, чересчур гостеприимно, балда.
   В избушку ворвалась непогода. Дождь, ветер, художник Деревянский Нестор. Я его раньше не видел, но вполне узнал, все художники одинаковые, как страусы. Тощий, с безумным глазом, с длинными, ниже плеч, волосами. В клетчатой зеленой фуфайке, в сандалиях, тубуса с картинами под мышкой не наблюдалось. Очень похож на того, нашего, который часы развешивал.
   Ворвавшийся Нестор немедленно направился к очагу и почти запрыгнул в огонь. А Аврора прошептала:
   – Здравствуйте.
   Художник на это жалкое приветствие никак не отреагировал, грелся. Я закрыл ворота, заложил их брусом и вернулся к огню. Так мы и сидели: я с одной стороны, Аврора с другой, прерафаэлит Деревянский посередине. Молча.
   Мне хотелось спросить его про его живопись – ну, куда он ее запрятал. Но это было как-то неудобно – человек, видимо, попал в передрягу, хочет отдышаться, а я его тут про всякую муру спрашивать буду.
   Отогреется – сам расскажет.
   Отогревался он еще долго. И дрожал. Трясся, как вибростенд. Где-то через полчаса все-таки пришел в себя и представился уже по-человечески:
   – Нестор Деревянский, художник.
   Привстал, пожал нам руки. Церемонно так, сразу видно, что живописец, а не жуков коллекционирует.
   – Очень приятно, – тут же сказал я. – Это…
   Я кивнул на Аврору.
   – Это Анжелика Пападокис.
   Аврора было принялась протестующее открывать рот, но я подмигнул ей так яростно, что она подтвердила, заикнувшись:
   – Анже… лика.
   – Она паразитолог, – добавил я.
   – О! – восхитился Деревянский. – Такая юная – и такой ответственный выбор!
   – Каждому свое, – пояснил я. – Все в зависимости от внутренних устремлений. Вы вот картины рисуете, Анжелика аскарид в микроскоп изучает. Она вообще королева описторхоза.
   – Как интересно, – сказал Деревянский. – А вы, юноша? Вы тоже паразитолог?
   – Нет, ну что вы. Я…
   – Ассенизатор, – вставила Аврора. – Молодой, но очень способный. Мы работаем в смежных областях. А зовут его Аут Околесин.
   – О! – снова восхитился Деревянский. – Известная фамилия! Перформер Околесин не ваш родственник?
   – Нет, – быстренько ответил я. – Не родственник.
   Не приведи бог таких родственничков, неизвестно еще, чем этот перформер занимается, они еще хуже художников.
   – Жаль. Большой талант. А вы, ребята, что тут делаете?
   – А мы тут… – начала было Аврора, но я послал в ее сторону свирепый энергетический импульс.
   Рассказывать про МоБ было нельзя. Тут все просто – если мы знаем про бешенство, то что мы делаем здесь? Аврора тоже это поняла.
   – От дождя прячемся, – сказала она. – Мы путешествовали…
   – Изучали паразитов? – улыбнулся Деревянский.
   – Нет, мы на каникулах, – сказал я. – Мы просто путешествовали, наслаждались природой, родители нас отпустили. Знаете, у нас был маршрут…
   – А вы ничего необычного не заметили? – с подозрением спросил художник.
   – Нет… – Аврора изобразила растерянность. – Ничего… Мы уже две недели в дельте, плыли на лодке…
   – А потом на воздушном шаре, – перебил я. – Вчера упали. Разгерметизация. Пришлось с парашютами прыгать. А тут как раз ваш Монмартр…
   – И эта избушка. Вы тут живете?
   Деревянский не ответил. Оглядел жилище. Будто впервые его видел.
   Я вдруг подумал, что сейчас он скажет, что совсем здесь не живет, а тоже заглянул по случаю. Лука сырого погрызть, погреть старые творческие кости.
   Но Деревянский не соврал:
   – Здесь. Сам построил.
   И он с сомнением поглядел на собственные руки.
   – Да, – Аврора выковыряла из золы обугленную луковицу, – мы упали с воздушного шара. С парашютами как прыгнем, а тут ваш домик очень кстати. Сидим греемся теперь.
   Ловко мы врали. Складно и синхронно, даже не сговариваясь.
   – А вы художник ведь? – продолжала Аврора. – Я вас видела, вы знаменитый.
   – Да… – сказал Деревянский как-то растеряно. – Знаменитый…
   – А вы где были? – спросила Аврора. – На пленэре?
   – Где?
   – На пленэре? Ну, пейзажи там всякие, уединение разное?
   – Да-да, – подтвердил Деревянский, – уединение… Это верно…
   Он как-то поежился. Встал, опять огляделся. Сел. Что-то нервничал художник Деревянский. Хотя это нормально, я бы тоже нервничал. Я и так нервничаю, после этого поселка любой вменяемый человек занервничает.
   – Я был на лодке… – Деревянский указал пальцем в стену. – Плыл… Знаете, тут удивительные рассветы, таких нет нигде… Я три дня наблюдал. Этюды делал. А потом тучи начали собираться… и я решил вернуться…
   Он взялся за голову. Пощупал.
   – Наверное, на камень… – сказал Деревянский. – Налетел… Потом ничего не помню, очнулся на берегу. Дождь льет, грязь хлещет, голова тоже… Еле досюда добрался, а дверь закрыта. А тут вы…
   – Как все удачно получилось, – Аврора улыбнулась. – Просто чудо какое-то…
   – Ну да, чудо, – Деревянский тоже улыбнулся. – Вернуться домой в бурю и встретить Анжелику…
   Аврора засмущалась.
   – А вы знаете, Анжелика, вы очень красивая девушка, – выдал вдруг художник. – У вас классическая внешность.
   Он прищурился и дистанционно измерил Аврору пальцем, прямо как какой-нибудь Клод Моне, а та смутилась еще пуще, бестолковая, покрылась пятнами, но это уже, наверное, не от смущения, а от приязни. Каждой стрекозе приятно, что ее лучший художник современности изобразить собирается, будет потом всем рассказывать.
   – Вы похожи на Афродиту, – изрек Деревянский. – Восставшую из пены чудесной! И эта прическа! Это так современно! У вас форма головы, как у Венеры Милосской! Если бы не погоды, я бы вас прямо сейчас стал писать…
   – Ну что вы… – Аврора даже захрипела. – Может быть, потом…
   Я подоспел на помощь.
   – Действительно, потом. Погода не соответствует высокой антропометрии нашей Анжелики. У нее голова действительно, как из мрамора. Такая круглая, такая крепкая. Вот выйдет солнышко – и вы ее сразу нарисуете. Можно даже, чтобы из пены выходила, я не против. Но, судя по погоде, из пены ей еще не скоро придется выйти. К тому же у вас тут полно всяких…
   Я хотел сказать, что тут полно всяких гигантских крокодилов и свирепейших бегемотов, и вообще неизвестно какой враждебной фауны… но промолчал почему-то. Про бегемотов. Про другое спросил:
   – А где ваши картины, кстати?
   Деревянский вздохнул. И мне сразу кисло стало. Потому что понял я, что картин нам не видать. Как Авроре своего затылка.
   – Увы, – подтвердил мои опасения Деревянский. – Они утеряны. Я хранил полотна в особом термоконтейнере, но в этой буре…
   Деревянский кивнул на бочку с водой.
   – Утеряны. Увы. Увы.
   – Как жалко, – чуть ли не всхлипнула Аврора. – Наверное, это было чудо…
   – Чудо… – мечтательно сказал Деревянский. – Это вы чудо, Анжелика. Не знал даже, что в наши времена такое встречается…
   – Да уж, – буркнул я, – чудо, просто мама дорогая…
   Еще чуть – и Аврора забросит все наше пиратство и заделается просто натурщицей, музой какой-нибудь бритой. Она, значит, будет из пены выходить, а этот Деревянский будет ее рисовать маслом.
   Да пусть хоть салом рисует, мне-то что?
   – Знаете, Анжелика, я думаю, что вам надо обратиться к культуре. Судя по вашему облику, вы…
   – Дождь, кажется, усиливается, – кашлянул я. – Так и просидим тут неизвестно сколько.
   – Да, – очнулась Аврора, – дождь усилился. Как будем выбираться?
   – Вы куда-то спешите?
   – У нас скоро практика начинается, надо успеть.
   – Не переживайте, это ненадолго. Насколько я помню…
   Деревянский сделал паузу.
   – Насколько я помню, это ненадолго. Больше суток такие дожди не длятся. Так что завтра вы сможете отправиться… В космопорт. Вы ведь туда прилетели?
   – Ага. Туда.
   – Ну вот, завтра и отправитесь. Если…
   Деревянский замолчал. Странный тип, все время замолкает и начинает о чем-то думать. Хотя художники, наверное, все такие. Загадочные. Непредсказуемые. Конечно, не такие загадочные, как я, но все же.
   – Что-то странное происходит… – Деревянский поглядел в потолок. – Знаете, я просто чувствую…
   Я же говорил! Говорил, что они первые с кораблей бегут! Наверное, этот тоже пытался, а сейчас рассказывает нам байки про камни и про то, как он на берегу очнулся и весь в бессознательности.
   – Тут вообще у вас все необычно, – я потопал по полу. – Планета художников, все натюрель, как в каменном веке. Керосиновые лампы… А керосин где добываете?
   – Керосин? Не знаю… Я у Корсака беру, а он, кажется, сам выгоняет. Или возгоняет…
   – А зачем такие ворота? – поинтересовался я. – И вообще… Избушка похожа на крепость, бревна в два обхвата. От кого оборонялись?
   – От бегемотов, – не задумываясь ответил Деревянский. – Такие любопытные твари, вечно лезут. Я по наивности прикормил пару штук поначалу, а они вымахали… Шаловливые ребятишки, прибегают, ломают двери… Пришлось меры принимать.
   – Да, бегемоты – это тяжело…
   – Они абсолютно безопасны. Только неуклюжи, все ломают…
   – А вы их солью, – посоветовал я. – Зарядите дробовик и пальните, больше никогда не придут.
   – Не могу, – горестно вздохнул Деревянский. – Не могу, они такие милые…
   – Коллега Аут склонен к радикальным решениям, – пояснила Аврора. – Он…
   Она не договорила. Вернее, я не дослушал. Потому что ворота сотряс мощный удар. Брус, закрывавший дверь, выдержал, лампа, висевшая на стене, обрушилась прямо на мою голову.
   Как всегда, на мою голову.
   Очнулся я секунд через двадцать. От тишины. Сначала я подумал, что дождь кончился, но потом понял, что это я оглох. Надо мной стояли Деревянский и Анжелика… то есть Аврора, они переговаривались и размахивали руками. В голове что-то щелкнуло, и звук вернулся.
   – … было такое? – спросила Аврора.
   – Не знаю, – ответил Деревянский. – Похоже на бегемота… только…
   Второй удар был сильнее первого. Ворота опять не подкачали, брус выгнулся и выдержал. Лампы нет. Они посыпались со стены, я уклонился, живописец Деревянский тоже, Авроре попало по голове, но ущерба не причинило, пострадала скорее лампа – стекло разбилось, и керосин растекся по полу.
   И тут же вспыхнул.
   У меня загорелась рука, Аврора завизжала и принялась меня топтать. Вероятно, она собиралась так меня потушить, но получалось плохо, два пальца мне сразу сломала, и даже, кстати, не извинилась впоследствии. Когда я почувствовал, что начал ломаться и третий, я сказал:
   – Послушай, Аврора, ты не могла бы сойти с моей конечности?
   Она отпрыгнула, раздавила еще одну лампу, остальные светильники тоже принялись взрываться, и через минуту избушка оказалась заполнена огнем.
   Деревянский стоял истуканом. Рот раскрыл, смотрел на происходящее. Я между тем начал гореть уже серьезно, уже больно было. Принялся кататься по земле, и тут же мне в спину воткнулось множество осколков, что не доставило мне никакого удовольствия.
   Деревянский завопил что-то невнятно-художественное, кинулся в сторону и через секунду вернулся с огнетушителем. Опять же на секунду мне показалось, что сейчас художник треснет меня этим огнетушителем по голове, но он меня всего лишь потушил.
   Я вскочил. И в дверь тут же долбанули еще.
   И брус треснул.
   Мы дружно повернулись к воротам. Я заметил, что в руках у Авроры уже обосновалась «плакса», а руки Деревянского, более привычные к кисти и карандашу, сжимают огнетушитель. Я же, исколотый и частично обугленный, абсолютно безоружен перед лицом неизвестного врага.
   Брус треснул, ворота распахнулись, и через проем втекла темнота.
   Сначала я подумал, что это действительно живая темнота – как будто внутрь сторожки вдувался черный резиновый пузырь, чуть блестящий и маслянистый.
   – Это не бегемот… – выдавил Деревянский.
   – Стреляйте! – неизвестно кому крикнула Аврора.
   И тут же сама стрельнула из «плаксы». Пузырь не очень прореагировал, на секунду он точно замерз, затем с него обсыпался мелкий черный ледок, и стали выставляться щупальца. Точно не бегемот, никаких у бегемота щупалец не бывает…
   Я растерялся. Наверное, от удара лампой по голове и растаптывания, не знаю. Стоял и смотрел, как эти щупальца просачиваются внутрь. И сделать ничего не мог.
   Аврора завизжала – тоже мне, флибустьерша! – и шарахнулась в угол, позорно бросив оружие. А я столбом стоял, как изваяние.
   Выручил Деревянский. Подхватил резервуар раздавленной лампы, плеснул на щупальца керосина, швырнул головней из очага. Щупальца вспыхнули, из-за ворот раздался визг, будто там, под дождем, наступили на хвост котенку-переростку. Избушка еще раз дрогнула, бревна подпрыгнули, визг повторился, правда, в этот раз я не понял, кто визжал – щупальцовый бегемот или бритая Афродита.
   И все.
   Никого, ничего. Перед воротами собиралась лужа, никаких резиновых шаров, никаких гибких конечностей.
   Человека пугают две вещи. Темнота и щупальца. Темнота – это понятно, страшнее темноты только Аврора Кошмар. А щупальца… Щупальца – самое мерзкое, самое пугающее, самое жидкопоганое. Сосредоточение страха и отвращения. Поэтому не исключаю, что эти щупальца мне померещились. Или всем нам.
   Деревянский кинулся к воротам, вытянул переломленный брус, отбросил его в сторону. И в очередной раз замер, будто забыв, что делать.
   Но что делать, понял я. Я вскочил на стол, запрыгнул на нары, вытянулся и выволок из-под потолка запасной брус. Теперь понятно, для чего они предназначались.
   – Точно! – воскликнул Деревянский.
   И мы вместе вставили брус в пазы. Ворота оказались заперты. Деревянский проверил их хилым плечом, ворота выдержали.
   Я уселся на чурбан и выдохнул. И сразу почувствовал, как болят обожженные плечи и поломанные пальцы. Отщепил от полена две планки, переложил ими пальцы, перетянул какой-то тряпкой. Получилось убого, но что делать, теперь долго на клавесине не поиграю. Значит, все-таки «Гулливер». Заразил какую-нибудь местную каракатицу, она вымахала до слоновьих размеров и теперь пристает. Ну-ну, братцы-живодеры…
   Повернулся к Авроре, укрывающейся в углу.
   – Афродита, – позвал я. – В следующий раз ты на мне не так крепко скачи, хорошо? Я, конечно, ассенизатор, но в последнее время у меня тоже – тонкая нервная организация. Так что в случае чего могу и полоснуть…
   – Тише! – громко прошептал Деревянский. – Ребята, тише! Кажется, оно не ушло!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация