А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 9)

   Вот этому уже точно не поверит никто и никогда!
   Мама учила меня врать.
   Она называла это ложью во спасение и тренировала меня грамотно и достоверно излагать эту ложь. Она даже репетировала со мной.
   И уехала на работу, в ненавистное медучилище номер шесть, к глупым невоспитанным девчонкам из неблагополучных семей.
   Подходит время. Я в ужасе таращусь на телефонный аппарат и даже несколько раз снимаю трубку. Но я не могу!!! Все поймут, что я вру, и вообще, я стесняюсь.
   Время идет. Я мучаюсь.
   Звонит телефон.
   – Что это значит? – сквозь зубы, то ли от раздражения, то ли чтобы никто не услышал, шипит мама. – Я кому сказала? Немедленно звони сюда… – Ой, что-то я волнуюсь, – максимально громко и встревоженно говорит она, теперь наоборот, чтобы все слышали. – Дочка трубку не берет… Ой… Она сегодня с утра что-то плохо себя чувствовала… Животик… А вдруг аппендицит?.. Она ведь там одна, нет у нас никого…
   Мама приходит домой. Отпустили с собрания, дочка ведь там одна с больным животиком.
   – А если бы была война?! – взыскательно спрашивает она, и глаза у нее от злости становятся «зеленые, как крыжовник» (правильно папа в рассказах про Дениску написал). – А если бы фашисты тебя спросили, куда побежали партизаны? Ты бы тоже им правду сказала? Бывает просто ложь, а бывает ложь во спасение…
   Мне так стыдно и тяжко, что я даже не спрашиваю, почему партизаны побежали? Партизаны должны передвигаться по-пластунски, тайком, в траве или по снегу, так всегда в книжках пишут и в фильмах показывают.

   Эта привязанность ко «лжи во спасение» удивительным образом сочеталась у моей мамы с любовью к правде. Так, мне с раннего детства было объяснено, что Брежнев ничего не соображает, что партийное начальство обманывает народ, живет припеваючи, а рядовые члены партии и все простые люди бедствуют.
   Только в школе про это говорить не надо.
   Мама же сказала мне, что коммунисты убили Даниила Хармса. Помню, как мы до драки спорили с одноклассником Лешей Ясуловичем. Он утверждал, что Хармс просто вышел из дома и потерялся, но может быть, еще вернется и расскажет много смешных стихов и историй. Так Леше объяснила его педагогичная и деликатная мама. Я же до хрипоты орала, что Хармса убили коммунисты. Ошибались оба, но я была ближе к истине.
   Дядя Валерик, мамин младший брат, предупреждал ее: «Растишь из ребенка морального урода. У человека должна быть вера в партию и правительство».
   Дядя Валерик работал музыкальным редактором на «Маяке», и когда после информации о том, что Брежнев завершил рабочий визит куда-то там и улетел домой на самолете, зазвучала песня «По аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе…», бедному дяде Валерику объявили выговор. Не уследил.
   Интересно, передавали ли мои одноклассницы родителям то, что я говорила про правительство и начальство? И какова была реакция? Никому не запретили со мной дружить, никаких «репрессий». Им, наверное, тоже говорили: «Только в школе про это не надо». Мне кажется, все всё понимали, но тщательно придуривались. И чем выше человек стоял, тем больше старался притвориться. Сумасшествие какое-то.

   Сердясь на меня, мама грозилась отдать меня в интернат или умереть.
   «Я скоро умру, так и знай!»
   И всякий раз, когда она долго не приходила с работы, я боялась: а вдруг она умерла? Ведь она старше родителей всех моих одноклассников и друзей.
   Вдруг она уже умерла, а ведь с утра за завтраком мы немножко поссорились и теперь не сможем помириться… Какой ужас…
   Боже, Боже, добрый Бог, сделай, пожалуйста, так, чтобы мама не умирала.
   Ну, она, наверное, просто куда-нибудь заходила после работы. Туда, где весело и интересно…

   В начале семидесятых шел массовый «отвал» из Советского Союза.
   То и дело и я слышала странное слово «вирусалим».
   «Они уже вирусалиме… Он поначалу бедствовал, сидел где-то в глуши, но теперь вроде наладилось у него, перебрался вирусалим».
   Это было похоже на «вирус».
   Вирусалим – это заразное?
   Тетя Рая Коган, мама моих товарищей по детскому саду, близнецов Паши и Егора, уговаривала мою маму пойти на проводы Галича.
   – Прости, Раечка, но я не пойду, – сказала мама, намекая, очевидно, что сама-то тетя-то Рая собирается уезжать, а мы остаемся, и неизвестно, каким образом участие в проводах такого персонажа, как Галич, аукнется нам в стране советов.
   Коганы уехали, и некоторое время Паша и Егор присылали мне красивые поздравительные открытки, где борода у Санта-Клауса была сделана из белого перышка, и уже писали английское «I» вместо русского «И», путали буквы, потом и вовсе перестали писать. Тетя Рая, кстати, она была в родстве с самим Шолом-Алейхемом, вскоре умерла, и парнишек усыновили люди из Пенсильвании, владельцы нефтяных скважин. Надеюсь, что у «коганят», как их называли в детском саду, все сложилось неплохо.
   А я до сих пор помню, что у них день рождения четвертого апреля!

   Сосед по Каретному, самый что ни на есть настоящий Буба Касторский из «Неуловимых», актер Борис Сичкин, тоже собрался ехать и уговаривал маму следовать его примеру.
   – Вот этого ребенка вы, Аллочка, хотите оставить большевикам?! – трагически воскликнул однажды он, встретив нас возле лифта.
   Сильно вжился в образ бандита-анархиста времен Гражданской войны.
   Как же хорошо, что мы никуда не уехали! Могу себе представить, что бы из меня вышло в Америке. Прежде всего я бы отвыкла от русского, разучилась бы произносить свою любимую букву «Ы», превратилась бы в какую-нибудь осатанелую феминистку с очками на длинном висючем носу.
   Да, несомненно, в Америке у меня первым делом вырос бы длиннющий нос и просело бы зрение…

   Захожу на кухню и останавливаюсь ошеломленная. Как чисто! Какой порядок на нашей кухне, где всегда жуткий раскардаш и ничего не найти. Порядок, чистота и уют, и даже радио, старая «Спидола», вечно сипящая и трещащая, ясно играет красивую музыку.
   К маме кто-то придет, она ждет гостей, и поэтому мне сейчас надо двигать к очередным милейшим интеллигентнейшим людям.
   Или в Черемушки? К тете Музе?
   Мама занята, и поэтому сегодня после школы я сама, одна еду на метро к тете Музе в Черемушки. А завтра утром мы все – тетя Муза, дядя Миша, Андрей, Люся и Таня, и даже Витя, едем к нам на дачу, на автобусе, без всякого такси! Майские праздники!
   У первого вагона на станции «Черемушки» меня встречает Витя, мой двоюродный брат, или сама тетя Муза, она издалека улыбается мне, она очень добрая.
   Как весело, как хорошо у них в пятиэтажке! Квартира такая маленькая, а народу так много, что ничего не страшно. Спим за шкафом, на одном диванчике вместе с Таней, дочкой моего старшего двоюродного брата. Как хорошо, как спокойно, как сладко засыпать, когда вокруг полно народу и на кухне еще звенят чашками и вполголоса переговариваются. Утром долго и суматошно собираемся и большой ватагой вываливаем во двор, где сушится белье, чьи-то ноги в кедах торчат из-под старого «Москвича», и все здороваются с моей тетей. Все ее знают и уважают, она библиотекарь в ближайшей школе, и многих, даже самых бестолковых и «проблемных», приучила к чтению.
   На даче дядя Миша перво-наперво разводит костер. «Дядя Миша – пироман», – говорит о нем мой брат. Я тоже обожаю костры! Тетя Муза готовит домашний квас, мы с Таней помогаем резать вареную картошку, редиску, огурцы и зеленый лук. Окрошка! И еще целых два или три дня мы убираем участок, приводим в порядок сад и огород, в которых дядя Миша, крестьянин из-под Луховиц, отлично разбирается. Общественные собаки, Смелый и Клякса, приходят к нам погостить и угоститься. Дядя Миша очень любит собак и рыбалку, вырос на Оке.
   Тетя Муза, старшая сестра моей мамы, и ее муж дядя Миша – мои любимые люди. Они фронтовики. Они никогда меня не «воспитывают». Они такие хорошие, что я ними я всегда веду себя хорошо, помогаю и слушаюсь. У них три сына. Миша – профессиональный военный, и они часто переезжали с места на место, и вообще, много повидали. Праведники, простые советские люди. Муза и Миша – коммунисты. Моя мама всегда ругается с тетей Музой из-за политики.

   Мама показывает мне заграничную газету. Большой, на страницу, портрет, старая фотография – четыре девочки. Какие они красивые, необыкновенные, в платьях, как из сказки. С ними младший мальчик в матроске – чудесный.
   – Мама, кто это?
   – Это русские принц и принцессы.
   – Принц и принцессы? Наши? Русские? У нас есть? А где они живут? Как с ними познакомиться? Мама, ну мама же, ну скажи, как?
   – Их убили. Давно, – говорит мама, глядя на меня прямо, строго, почти неприязненно серо-зелеными глазами. – Завели в маленькую комнату с низким потолком и стреляли из нескольких пистолетов.
   – За что? Кто убил?
   – Коммунисты.
   Коммунисты!..
   Муза и Миша?
   Так вот, значит, что… Это только с виду они такие добрые, а если «где-то однажды грянет гром, небо вспыхнет огнем», тут же побегут стрелять в принца и принцесс…
   Не в силах задавать вопросы, я перевариваю услышанное.
   – Узнаешь все, когда вырастешь.
   Газету складывают и убирают.
   Не помню, было ли при этом сказано, что в школе об этом говорить не надо.
   Интересно, что тогда, в детстве, я не ринулась к дяде Мише и тете Музе с выяснениями, зачем коммунисты убили принца и принцесс. Новость была такая ошеломительная, невероятная, что я ее куда-то спрятала, в маленькую коробочку, в дальний уголок сознания. Коробочка, а в ней записочка: «коммунисты застрелили принца и принцесс из пистолетов». И я об этом не забыла. Когда о царственных страстотерпцах заговорили вовсю, шорох большой газеты и фотография сказочных детей вспомнились мигом.

   А зачем мама этим меня «загружала»?
   Непонятно.

   Как и сбор моха накануне зимы – зачем это было нужно? Полагалось заклеивать окна на зиму, а между рамами что-нибудь класть, для тепла. Можно вату. На нее даже кладут елочные игрушки или другие «штучки».
   Но мама считает, что между рамами нужен именно мох, зеленый, настоящий, и вот в одно из воскресений на даче, в начале ноября, даже не в воскресенье, а на каникулах, парад по телевизору и мокрый снег, темно, и сыро, и туман, мы отправляемся в лес, на его край, в начало леса, под елки, и, ползая там на карачках, собираем мох, и мама очень мрачная, в плохом настроении.
   Пахнет сырой землей, невзгодами, бедностью, чем-то тяжелым и темным, из чьей-то чужой жизни…

   К Яковлевым сходила, собак проведала, возвращаюсь домой…
   Мама приехала и сердится, что меня нет дома. Но я совсем не огорчаюсь, что она сердится. Главное, что она приехала! Она тут! Со мной!
   Ура, мама приехала!
   Мама приехала и собирается в гости. Я-то думала, она со мной побудет.
   Она сидит перед туалетным столиком, причесывается, надушивается и накрашивается.
   – Я могу взять тебя с собой. Если, конечно, ты дашь мне честное слово, что будешь вести себя как хорошая большая девочка.
   В гости? Значит, к Нагибиным!
   Их дом похож на дворец – столько там старинных вещей, картин, икон, портретов, тарелок, ламп и штучек. И они совсем не облезлые, не навалены в кучу лишь бы как, они все починенные, сверкающие, отреставрированные, на них смотрят, их трогают руками, из них едят. По стенам висят фотографии старинных людей в красивых рамочках. Я думала, что это родственники тети Аллы и Юрия Марковича, но мама объяснила мне, что это чужие люди, чьи фотографии просто купили у букинистов и повесили для красоты. Еще у Нагибиных есть собаки и кошки. Они их обожают и со смехом рассказывают, как очередной полосатый Мурзик неожиданно оказался не котом, а кошкой и принес котят в шкафу, на шубах Аллы Григорьевны.
   Алла Григорьевна красивая и веселая, как в кино, в длинных платьях и с блестящими серьгами, непременно угостит чем-нибудь дивно вкусным и красивым – муссом с клубникой в большом квадратном стакане. Юрий Маркович со мной почти не разговаривает, не умеет разговаривать с детьми и не пытается притвориться, именно за это я его очень ценю – не пристает с одними и теми же вопросами. У него тик, оставшийся от контузии на войне – дергается щека и глаз.
   К тому же мне нравится, что он говорит слова вроде «говнюк» или «да пошел он в жопу», и никто ему не делает замечаний, никто не закатывает глаза и не падает в обморок. Все почтительно слушают. Сколько всякого народу там перебывало!
   После смерти Юрия Марковича жена его надолго уехала за границу, потом прошел слух, что дом она продала.
   А недавно, проходя мимо, я увидела, что дом уже снесен и пустое место песочком посыпано.
   Остается только вспоминать.
   Помню и маму Юрия Марковича, Ксению Алексеевну, глубокую старуху, всегда с рюмкой коньяка и сигаретой. Алла Григорьевна ходила за ней, как за родной матерью, но она все равно больше любила бывшую невестку, Беллу Ахатовну Ахмадулину:
   – Утром спускается по лестнице – да, нечесаная, да, с похмелья, но видно, что это небожительница, ангел, гений, понимаешь? – говорила она моей маме.

   Значит, мама уходит к Нагибиным.

   – Ну, давай, я с тобой. К Нагибиным?
   – Нет. Я иду к Юре Трифонову.
   Ну вот. Какая скучища!
   К Нагибиным еще можно сходить с мамой, чудесные старинные вещи, коты и псы, но чего, скажите на милость, интересного у Трифонова? Тенистый участок, никаких животных, хмурый грузный дядька в очках и строгая Клавдия Михайловна, «домоправительница», подруга его покойной матери.
   Мама же просто обожает ходить к нему в гости, и если, вернувшись с речки, или из лесу, или с велосипедной вылазки, я не застаю ее дома, значит, она напротив, через дорогу от нашего дома, у Трифонова – разговаривают и пьют чай, сидя по разные стороны большого стола.
   – Юра, вы гений, – неоднократно говорила ему мама. – Именно по вашим романам потомки будут изучать нашу жизнь.
   И он смущенно, хмуро улыбался – губы расплывались в улыбке, а большой лоб и брови хмурились.

   Какая же ты, мама… Обещала пойти в лес, за земляникой, а сама в гости к этому скучному Юре…

   Моя мама дружила с Трифоновым. То есть раньше они дружили все вместе, большой компанией – Трифоновы, Нагибины, Ваншенкины, Бондаревы, мои родители. К моей сознательной жизни компания рассосалась, но наша новая дача по Южной, дом 1, находилась как раз напротив дачи Трифонова (Южная, 4). Когда мама приезжала на выходные, она вечером шла в гости – или к Нагибиным, или к Трифонову.
   И вот однажды девочки с соседних госстроевских дач подобрали гладкошерстного серо-полосатого котенка, такой типично помоечный вариант. Я всегда обожала и собак, и кошек, но мне не разрешали. Этого котенка они завернули в целлофан, чтобы от него ни чем не заразиться, и притащили ко мне. Мамы дома не было – к Трифонову пошла. С котенком в целлофановом пакете я поднялась на веранду к нашему хмурому соседу. Мама и Юрий Валентинович пили чай, сидя друг напротив друга за большим столом. Я начала робко канючить про котенка. Очевидно, маме было неловко при Ю. В. ругать меня и говорить «сию минуту убери эту гадость».
   – Конечно, он очень миленький, – светским голосом начала она. – Но…
   Должно быть, вид у нас с котенком был совсем несчастный, потому что Ю. В. сказал:
   – Ладно уж, Алла, чего там, разрешите Ксюше взять этого бедного вульгариса…
   Мама стала забавляться словом «вульгарис», хохотать и разрешила мне оставить котенка себе. Упрыгивая с веранды, я слышала, что Ю. В. как-то пошутил насчет гуманистических традиций русской литературы и ее представителей, и мама опять захохотала.
   Котенок же отогрелся, отъелся, похорошел и был таков.
   Мама очень гордилась своей дружбой с Трифоновым, а также и тем, что повесть «Другая жизнь» посвящена ей.
   Да, там так и написано.
   Хотя несколько раз я слышала, как она с некоторой обидой говорила о том, что Юра, которого она считала искренним другом, так плотно с ней общался и выпытывал, как и что она чувствует после утраты мужа, всего лишь потому, что писал повесть про вдову.
   – Не забывай, что я вдова, – неприятным голосом отвечала мама на мои просьбы купить что-нибудь из одежды или кассетный магнитофон.

   Конечно, ей было трудно одной поддерживать этот дом и сад. Всегда были какие-то рабочие-обманщики, маляры и строители, которые брали деньги вперед и запивали, делали плохо, так, что все тут же рушилось.
   Какие-то Борисы, Вовы, Кольки, Мишки-цыганы, Юрики.
   Но мама любила и умела дружить с «народом». Лифтерши, почтальоны, продавщицы в овощном, электрики ее просто обожали. Всегда она кого-то куда-то устраивала, кому-то помогала, отдавала вещи, дарила книжки.
   Были еще на даче два Генки – Мазуров и Иванов, оба электрики. Когда-то давно они поехали вместе с папой на машине в Москву. (За выпивкой, я полагаю.) И машина перевернулась. Никто не пострадал, только папа сломал руку, пытаясь выкрутить руль. Из года в год, пока сами не умерли, эти Генки приходили в день аварии, сперва к папе, с чекушкой и гитарой, и пели ему заздравную песню собственного сочинения, из которой мне известен только запев:
   – Товарищ Драгунский, приветствуем вам, извините, что в поздний час…
   А потом и к маме. С чекушкой.
   – Давай, Васильна, выпьем, помянем Виктора Осипыча…
   И мама, самая «красивая женщина Москвы», обычно весьма разборчивая в знакомствах и отнюдь не лишенная сословных предрассудков, ничуть не чинясь, ставила им закусь и выпивала.

   Последний раз я встретила Трифонова в конце лета восьмидесятого года. Он выходил из лесу с женой, Ольгой Романовной, грузный, в спортивном костюме, с лицом бледно-серого цвета.
   – Вот какая ты уже большая стала, – хмуро улыбнулся он мне.
   В марте восемьдесят первого он умер.
   А уж потом я его книги прочла.
   Вечные дачные темы.
   «Надо ли воспоминать?..»
   Трифонов – самый чеховский из всех писателей советского периода. Такой же ловец неуловимого и выразитель невыразимого. И та же константа состояния русского духа: чтобы быть вполне счастливым, необходимо быть крайне несчастным. Будничные, бытовые мучения. Бессмысленность и мимолетность долгой жизни, с которой не знаешь что делать. Повесть «Долгое прощание» – это же форменная «Чайка» середины двадцатого века.
   Лишь бы только до романов Трифонова не добрались «сериальщики». Оборони, Боже…

   Незадолго до смерти Трифонов родил сына Валю. То есть умер он, когда сыну было года полтора.
   «Передовую общественность», или как сказали бы теперь – «тусовку», очень это интересовало, что вот, люди не второй и даже не третьей молодости заводят ребенка, потом отец умирает…
   Нижнюю комнату у нас снимали две препротивнейшие старухи с детскими именами Муся и Геля.
   – Это не его ребенок. Они его где-то взяли, – с мрачной безапелляционностью сказала Муся.
   – Но он очень похож на Юру, – робко возразила Геля.
   – Только если на Юру в гробу, – сказала Муся, и я вытаращилась на нее, ожидая, что за такую чудовищную гадость ее сейчас громом разразит или оторвется, отвалится, выскользнет, запрыгает по полу ее мерзкий язык.
   Но нет…

   Тетя Алла Нагибина все время норовит положить мне на тарелку «всего и побольше», подарить ненужную маечку с цветочками.
   От этого я еще сильней стесняюсь и от стеснения гримасничаю.
   Это теперь появились полчища детских психологов и всяких там специалистов, объясняющих, что детское гримасничанье – это нервный тик, с которым надо разбираться.
   Меня же просто ругали.
   Красавица-вдова и сирота-кривляка…
   Итак, сирота и вдова. Бедные люди. Дачу содержать тяжело. Поэтому одну, а то и две нижние комнаты мама сдает жильцам.
   Наши жильцы!
   Очкастые «мнсы» из соседнего академгородка физиков Троицка, начинающие писатели, просто проходимцы, влюбчивые отцы семейств, арендующие комнату для известных целей, знакомые знакомых, пенсионеры-лыжники, омерзительные старухи.
   Про одних только жильцов можно поэму написать.
   Однажды гуляла по поселку шумная компания молодых, но уже известных людей, в том числе – режиссер Володя Грамматиков, композитор Алексей Рыбников и сценарист Вика Токарева. Искали дачи, чтобы снять.
   Вика увидела мою маму и воскликнула возмущенно:
   – Алка, ты почему совсем не постарела?
   Мама обожала комплименты и, очевидно, именно поэтому комнату сдала тете Вике, а не ее спутникам.
   Мое детское воображение тетя Вика потрясла тем, что ела сырые сосиски. Мама говорила, что Вика – засранка, что от нее муравьи (и правда, вместе с тетей Викой у нас появились мелкие муравьи, которые исчезли, как только она съехала) и что больше она Вику никогда не пустит, но тем не менее Вика прожила у нас несколько лет. Кроме мужа, который никогда не приезжал, и дочери Наташи у Вики был еще друг жизни по имени Касик – худой усатый дядька, вполне симпатичный и положительный. Он все время ревновал Вику и вроде даже поколачивал. Однажды я что-то делала у крыльца, конечно же чинила велосипед, и вдруг дверь в дом распахнулась, и со ступенек крыльца увесистым колобком скатилась тетя Вика, за ней, норовя попасть кулаком по ее широкой спине, спешил Касик, негромко, но эмоционально задавая ей какой-то вопрос, повторяя слово, которого не помню. Кажется, «Зачем?». Слетая с крыльца, тетя Вика встретилась со мной глазами и как-то странно улыбнулась – нахально, как всегда, и как никогда – жалко.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация