А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 8)

   За соседним столом выпивают какие-то дяденьки, это поэты-переводчики, переводившие стихи Кайсына. Они раскланиваются с нами, Кайсын присаживается к ним на минутку. Минутка затягивается, их голоса становятся все громче, мама злится, а достается мне.
   Через некоторое время лицо у Кайсына такое, будто его сдули, словно шарик, оно как-то оползло книзу. Братья-поэты волоком тащат его к выходу.
   – Снимите с него депутатский значок!.. – паническим шепотом взывает мама.
   Раньше многие хорошие поэты, не имея возможности быть напечатанными, переводили по подстрочникам поэзию народов СССР. Кайсына переводили Гребнев, Липкин, Коржавин, Лиснянская.
   Больше всего ему нравились переводы Олега Чухонцева.
   – Надо же, сын милиционера, а до чего талантливый парень! – простодушно дивился Кайсын.
   Себя он считал князем.
   «Да там у них так положено, – в его отсутствие говорила кому-то мама. – Пять баранов есть – князь».

   А когда в деревне, в регионе 71 дробь 15, наступит август и бабочка «павлиний глаз» затрепещет в углу заколоченного окна, куда проникает свет в щели между досок, сумасшедшая рыжая старуха станет держаться поближе к заколоченному окошку, там светлее, виднее.
   Будет рассматривать фотографии…

   Черно-белая фотография – в смешанном, по большей части березовом лесу мирно лежит лев. Самый настоящий. Рядом – большая миска с водой. Поодаль, с любопытством, но не без опаски глядя на зверя, стоят соседи, приглашенные «на льва».
   Писатель Нагибин с женой Аллой Григорьевной смотрят на льва как-то недоверчиво, словно сомневаясь, что он – настоящий, или не понимая, зачем все это нужно, зачем тащить льва в лес, все это показуха и амбиции, мучают животное.
   Писатель Тендряков о чем-то грустно задумался, на льва глядя, с женой, тещей и дочерью поодаль.
   Маленькие косенькие внуки директора Института марксизма-ленинизма академика Обичкина тоже держатся подальше, а то мало ли что на уме у зверюги.
   Это семьдесят пятый или семьдесят шестой годы, когда всплыла семья Берберовых из Баку, приютившая в квартире льва. И писатель Юрий Яковлев тут же стал про них писать, снимать фильмы. На съемках льва Кинга застрелил милиционер, бывший «не в теме».
   А нас с мамой на фотографии нет. Это в августе было, а в августе мы всегда уезжали в Прибалтику, на море.
   Накануне мама устраивает ужин для своих и папиных друзей у нас на Каретном. На ужин – грибы, она их покупает на Центральном рынке. Грибы со сметаной, картошкой, луком и укропом.
   Как странно оказаться летом в Москве, где пахнет совсем по-другому, не так, как зимой и осенью, и звуки слышатся иначе.
   Я все время выскакиваю из-за стола и собираюсь, складываю одежду, тетрадки, плавательный круг и какие-то девчонские штучки.
   Едем в Прибалтику! Желто-синий поезд с занавесочками на маленьком, уютном Рижском вокзале. Пахнет углем, им раскочегаривают бак с горячей водой, чтобы был чай. И там, в Прибалтике, тоже так пахнет, потому что старые деревянные домики на взморье отапливают углем.
   В вагоне чисто, пахнет мылом, льняные полотенца, проводницы разговаривают с акцентом, и уже слышно, как кто-то в соседнем купе говорит по-латышски – красиво, напевно, со множеством «с» и «ц».
   В Прибалтике гораздо чище, чем в Москве, и люди вежливые.
   Мы приезжали с семьдесят третьего года лет пятнадцать подряд. Поэтому когда начались в девяностых годах все эти неприятности, якобы латыши не любят русских, не разговаривают, не обслуживают, я просто представить себе не могла, что такое возможно. И когда в девяносто восьмом году я привезла на взморье сына, показать ему места своего детства, нас, москвичей, везде принимали как дорогих гостей.
   Нищета стояла катастрофическая. Деревянные домики буржуазной Латвии заброшены, заколочены, ресторан «Юрас Перле» над морем сгорел. Как будто в стране были военные действия. А это всего лишь пришла долгожданная свобода.
   Хозяйка маленькой гостиницы, где мы жили, выносила объедки в миски на задний двор для бродячих кошек. А к мискам подходили человеческие старички, пенсионеры.
   На центральной улице Йомас все было выметено, убрано, кафе, ресторанчики, а в сумерках, когда туристов становилось меньше, выползали какие-то несусветные персонажи, драные дети, иссохшие от пьянства женщины, выбирали пустые бутылки из урн. Жуть кромешная!

   А тогда, при советах, в этот дом отдыха на взморье съезжалась пишущая братия со всей страны, торжество дружбы народов, с женами и детьми, и все знакомились, дружили. Мы с мамой приобрели там несколько добрых знакомых, семей из Армении и Азербайджана.
   Утро. У входа в корпус стоят Иван Драч из Киева, Юрий Левитанский и какой-то поэт, допустим, из Туркмении. Подходит Марис Чаклайс, автор запомнившихся мне с детских лет строчек «Небо все понимает в глубокой своей синеве и полно состраданья к поникшей от горя траве». Отличные стихи, про которые, услышав, думаешь: «И чего я сама не догадалась их написать? Ведь до чего просто!»
   – Здравствуй, Иван, здравствуй, Юрка, здорово (допустим, Улугбек)!
   Говорят о температуре воды в море, строят планы на день, подшучивают друг над другом, все дружелюбно, уважительно.
   Если надо «подружить» людей разных национальностей, то для начала это следовало бы делать по профессиональному признаку. Потому что писатель найдет о чем поговорить с коллегой, и повар с поваром, и космонавт с космонавтом.
   Когда я приехала туда в первый раз, мы с мамой наскоро разобрали вещи и пошли на море. Было солнечно, и море синее, и белый песок. На спуске к пляжу нас ждал дядя Кайсын.
   Нас поселили в «шведском домике» – все маленькие коттеджи имели свои названия, «белый дом», «охотничий домик», «контора», «детский корпус» и «дом с привидениями» – сырой и угрюмый трехэтажный дом. Когда недовольные постояльцы этого дома жаловались администрации на сырость и неудобства, им неизменно отвечали, что зато Паустовский в этом доме «Золотую розу» написал «и не пикнул».
   После девяносто первого года домики вернули старым владельцам. А скорее всего, их просто купили, кто смог.
   В главном корпусе был бар, где продавали очень вкусное сырное печенье и варили отменный кофе. Днем, в обеденный перерыв, в баре собирались работники санатория – горничные, садовники, прачки, пили кофе с коньяком, разговаривали и по-латышски, и по-русски. И тоже все нормально было. В скобках – блин! (Междометие, выражающее досаду и недоумение.)
   Иногда в баре между перебравшими писателями вспыхивали мордобои, но кратковременные и без особых увечий.

   В Риге жил друг моего папы, художник театра русской драмы дядя Юра Феоктистов с женой Тасей.
   – Дорогая, – поучительно и слегка в нос говорила Тася моей маме. – Ни в коем случае нельзя спать на боку, от этого образуются морщины на груди. Спать надо только на спине, широко раскинув руки. И еще, дорогая. На ночь не забудь намазать лоб сметаной и сверху аккуратно натянуть на голову чулок – это прекрасное средство от морщин на лбу.
   Тася была такой стопроцентной женщиной, в степени «N плюс один», женщиной из анекдотов про женщин.
   Вот договорились мы все вместе куда-то идти – гулять ли, или в кино, или на выставку. Приходит дядя Юра, а Тася является, опоздав на полчаса.
   – Дорогая! – в ажиотаже восклицает она, не обращая вообще никакого внимания на собственного мужа. – В угловом – потрясающие кофточки! Я заняла очередь, идем!
   Все, вот вам и кино, вот вам и прогулка.
   Дядю Юру начинает просто, что называется, «колбасить не по-детски».
   – Кофточки! – с нешуточной ненавистью повторяет он и уходит прочь, ни слова не говоря. Я бегу за ним, потому что тоже не хочу в очередь. С дядей Юрой можно хотя бы гулять быстрым шагом, а не плестись еле-еле, как мама и тетя Тася, у него можно спрашивать разные слова по-латышски…
   С дядей Юрой мы гуляем по берегу, потом идем в город и становимся свидетелями происшествия.
   По проезжей части вихляво едет на велосипеде парнишка в черной спецовке. «Подрезает» одну машину, другую. Падает с велосипеда, машины едва успевают затормозить. Все целы, но собирается толпа. Парнишка сидит на бордюре, рядом с велосипедом. Абсолютно пьяный. К велосипеду приторочены щетки на длинных железных прутьях. Парень – трубочист! На него кричит по-латышски усатый гаишник.
   Вдруг в толпе мы с дядей Юрой замечаем маму и тетю Тасю, счастливых обладательниц «кофточек».
   Мама, обожающая защищать чужих и восстанавливать справедливость, особенно если это кто-то видит, начинает уговаривать гаишников отпустить пьяного трубочиста.
   – Отберите у него велосипед, и пусть идет домой спать. Мальчик, тебе сколько лет?
   В Латвии даже при коммунистах старшим школьникам разрешалось на каникулах подрабатывать.
   Тетя Тася участвует в разговоре в качестве переводчика.
   Гаишник забирает велосипед, а пьяный подросток ковыляет восвояси. Он протискивается сквозь зевак совсем рядом со мной, и я украдкой прикасаюсь к его черной спецовке и загадываю желание – ведь если прикоснуться к трубочисту и загадать желание, оно непременно сбудется!
   Какое?
   Учиться без троек? Чтобы собаку завели? Чтобы волосы стали нормального, серенького цвета?
   Не помню.
   Там же, на взморье, мама однажды выхватила меня из какой-то детской компании, и мы со взрослой компанией запихнулись в «рафик» и поехали в далекий рыбацкий колхоз, смотреть кино в доме культуры.
   Мы опоздали к началу сеанса, вошли в темный зал, где стояла полная тишина, а на экране колыхалась волнами трава и женщина с великолепными волосами курила папиросу, сидя на плетне, спиной к зрителям.
   От этих картин, от просвечивающих сквозь ладонь девочки угольков, от предгрозового ветра, катящего по деревянному столу хлеб, от парнишки с птичкой на голове я остолбенела и с трудом очнулась только обратной дорогой.
   Похоже, что так же остолбенели и посетители клуба, рыболовы, потому что никто в зале не шелохнулся, ничего не переспрашивал, не выражал недоумений.
   Может, короткие латышские субтитры давали им исчерпывающее представление о происходящем?
   Или они, так же как и я, ничего не понимая, околдовались именно волшебством изображения, гением оператора Рерберга?
   Много лет спустя я познакомилась с Георгием Ивановичем, бывала у него дома в Брюсовом переулке, рядом с Центральным телеграфом, который спроектировал его отец, архитектор, и всякий раз приятно поражалась полным отсутствием какого бы то ни было зазнайства у этого великого человека.
   – Здорово, рыжая! Яичницу будешь?
   Или, по телефону:
   – Ксюша, это Гоша. Твой-то дома?
   Я все собиралась рассказать ему про «Зеркало» в клубе рыболовецкой артели, но так и не собралась.
   В августе девяносто девятого Георгий Иванович умер от сердечного приступа в ванной.
   Не захотел в двадцать первый век… Решил не ходить туда.

   На взморье я обзавелась другом Никитой, сыном художника-кузнеца, мастера по художественной ковке.
   – Мы сейчас с папой в луна-парк едем! Давай с нами? – пригласил он.
   – В луна-парк?..
   Приглашение заманчивое, но что-то слабо верится, что папа вот так вот возьмет, все бросит и поедет с нами веселиться и кататься на каруселях. Я не верю Никите. Такого просто не может быть. Папа должен плохо себя чувствовать, болеть, его нельзя беспокоить.
   – А что, твой папа хорошо себя чувствует? – осторожно спрашиваю я.
   – Да!
   – Ты, наверное, просто не знаешь. Он тебя не хочет расстраивать и не говорит.
   – Да нет, он с утра на рыбалку ездил, а теперь вот сам предложил, в луна-парк чтобы…
   Сам предложил в луна-парк! Невероятно! Да врет все этот Никита!
   – Ты просто не знаешь. Родители не могут так вот взять ни с того ни с сего в луна-парк поехать. Они всегда плохо себя чувствуют. Им надо прилечь, отдохнуть.
   Никита озадачен.
   – Знаешь, давай пойдем его спросим, – предлагает он.
   В баре находим «художественного кузнеца» лет тридцати пяти, пьющего пивко и балагурящего с барменшей (барвуменшей) Айной.
   – Пап, ты хорошо себя чувствуешь? – интересуется сын.
   – Да вроде неплохо, – поигрывает мускулами художественный кузнец.
   – Точно хорошо? – допытывается сын.
   Растроганный чуткостью сына, кузнец смеется и угощает нас сырным печеньем и маленькими сушеными рыбками.
   – Что, у вас вот так вот прямо ничего не болит? – все еще не верю я. – Ни голова, ни сердце? И давление нормальное?
   – Доктором хочешь стать? – потешается пышущий здоровьем кузнец, и мы едем в луна-парк, катаемся на каруселях, стреляем в тире и выигрываем призы в кегельбане, и переодеваясь к ужину, я взахлеб рассказываю маме, где мы были, и какой отличный папа у Никиты – у него ничего не болит, он хорошо себя чувствует, и давление в норме…
   – Да, родителей не выбирают, – неприятно усмехаясь, говорит мама.
   – Не выбирают, – соглашаюсь я. Именно соглашаюсь, а не сокрушаюсь.
   Начинается страшный скандал.
   «Конечно, ты бы выбрала себе что-нибудь получше! Помоложе! Ну, ничего не поделаешь, потерпи свою мать, старуху, недолго осталось, я скоро умру…»
   Умрет! Мама часто говорит, что скоро умрет. Ужас, даже подумать страшно. Меня отдадут в детдом, ведь больше у меня никого нет, кроме мамы. Мне страшно, что она умрет, но я не могу выдавить из себя ни слез, ни слов «мамочка, ну что ты, ты лучше всех, не умирай». А она их явно ждет. Но еще больше, чем страшно, мне обидно, что она так кричит на меня, таким громким неприятным голосом, полуодетая, затянутая какими-то белыми на крючочках приспособлениями, делающими ее стройнее, с напудренным к вечеру лицом, накрашенными красными губами.
   Ведь я так ее люблю. Особенно когда она ненакрашенная, непричесанная, с мягким немолодым лицом, в домашней одежде, похожая на доброго заиньку.
   – Неблагодарная! Могла бы тебя не брать с собой, отдохнуть, как человек! Нет, взяла, к морю! Да я тебя в интернат отдам!
   Почему-то именно в Прибалтике случались ужасные скандалы. Мама придиралась ко мне:
   – Поздоровайся. Кто так здоровается? Сядь. Кто так сидит? Встань сию минуту! Ты как стоишь? Ты как разговариваешь? Да на тебя смотреть противно…
   Я раздражала ее самим фактом своего существования рядом. Мешала жить. Иногда она куда-то исчезала на несколько часов, и я ходила по берегу, на море смотрела, или по территории дома отдыха, или сидела в холле, читала в библиотеке, то и дело возвращаясь в «шведский домик», где мы жили, стучала в дверь, но никто не открывал, и ключа под ковриком не было.
   – Не надо постоянно ходить за мной по пятам, – раздраженно сказала однажды мама. – Приехал Кайсын, мы редко видимся, и мне, знаешь, хочется с ним побыть…
   И я никак не могла понять – почему надо так надолго исчезать?
   Что они там делают?
   Потом, через несколько лет, Кайсын как-то рассосался, куда-то девался, потерялся, у него появились другие привязанности… Вот уж когда мне стало совсем фигово, лучше бы мне вовсе на свет не родиться – мама все время была такая злая и мрачная, что ни в сказке сказать, ни на ноутбуке настучать. Мне казалось, что она меня ненавидит.
   Менее серьезным ухажерам меня не представляли. Потом и они рассосались.
   Мама стала встречать Новый год со мной, когда стало больше не с кем.
   А мне это было уже не нужно. Мы с ней как-то разминулись. Просто разминулись, и все.
   Люди, дружите со своими детьми с детства!

   После Прибалтики, после моря и сосен так неохота возвращаться в дождливую Москву, да к тому же в школу.
   Английская школа номер тридцать на улице Ермоловой. Теперь это школа номер двенадцать семьдесят шесть, Большой Каретный переулок, дом двадцать два, строение шесть.
   Краснокирпичное здание конца тридцатых годов на задворках Центрального рынка и старого цирка, во дворах Самотеки, не сразу и найдешь.
   Родное гестапо!
   «В школе надо учиться десять лет. Десять долгих, мучительных лет», – серьезно предупредил меня брат, когда я, принятая в первый класс, прыгала от радости, что иду в школу.
   Сорок два человека в классе. Муштра. Октябрятские звездочки. Для полноты ощущений с нами в классе учился японец, из-за которого нас всех особенно дрючили, чтобы мы достойно представляли Советский Союз.
   Холодное темное утро, ноябрь. По ледяной пустой улице бредут, уныло таща мешки со сменкой, октябрята, учатся мужественно переносить и терпеть свою жизнь.
   Коричневое платье и черный фартук. Завтраки в буфете, воняющие одновременно чем-то недожаренным и подгоревшим.
   Стенгазета, зарядка, линейка. Хор и озеленение. Прыжки через козла и пионербол. И другие свинцовые мерзости.
   Когда я была в первом классе, мама уехала в турпоездку в ГДР и ЧССР, а я осталась на попечении брата и его друзей. Студенты любят после лекций пить пиво и оттягиваться на всю катушку, а тут какая-то маленькая сестра, с которой надо писать палочки и крючочки. Да какие там крючочки! Ближе к вечеру, когда мне уже пора спать, брат интересовался между делом:
   – Уроки сделала?
   Я садилась за стол и быстро-пребыстро, как курица лапой, корябала все эти циферки и загогулинки. В первой четверти мне поставили сплошные тройки, кроме чтения, и мама обиделась. На меня, конечно же, не на учительницу же Аврору Николаевну.
   Брат со своим другом, скульптором Колей Мастеропуло, Колей Мастером или Колей-греком, как они его называли, на полном серьезе обсуждали, что надо отдать меня в Суворовское училище.
   – А что, хорошо, мундирчик ей очень пойдет, – говорили они между собой в моем присутствии. – Дисцицплинка опять же.
   А я верила и боялась, что они успеют отправить меня в Суворовское училище до маминого возвращения, и каюк мне.
   Потом Коля придумал другой способ запугивания – сказал, что собирается на мне жениться, причем безотлагательно. Вот вернется моя мама, и он тут же, без малейшего промедления обратится к ней с этим вопросом.
   – Алла Васильевна меня знает, я человек порядочный, думаю, она против не будет.
   И говорил, что заставит меня целыми днями заниматься математикой и готовить обеды. Ужасная перспектива! Особенно математика.
   Когда Коля, на ролях своего человека в семье, приходил в школу меня забрать, я все боялась, что он сейчас во всеуслышание скажет, что не сегодня завтра на мне женится и меня будут дразнить.
   Но как-то обошлось…
   Другой шуткой Коли были тараканы величиной с собаку, которые всегда приходят к маленьким девочкам, когда те мешают жить старшим братьям. Спастись от этих тараканов можно, только если бить их сковородками.
   Коля недавно умер в Греции, где работал по иконописи и мозаикам.

   В школе во время большой перемены можно сбегать на рынок, пробовать квашеную капусту. Напробуемся, напробуемся – вроде и перекусили. А после школы покупаем сдобы в булочной, идем не спеша домой.
   Вере Ильинской неохота домой, у нее сегодня плохие оценки, дома будут ругать.
   Она размышляет, куда бы ей деваться, что бы такое придумать, чтобы не ругали.
   – Убегу, – решает она. – На БАМ. Там нужны рабочие руки.
   – На БАМе люди болеют и умирают, – авторитетно говорю я.
   – Как это? – удивляются девочки.
   – Потому что плохо с продуктами и лекарствами, врачей тоже нет.
   – Не привозят продукты? Почему? Далеко, что ли? – начинают рассуждать мои подруги.
   – Потому что все плохо организовано и начальство ворует, – объясняю я. Вижу, что девочки сомневаются в услышанном, и добавляю: – Так мой брат говорит, а он все знает, он ужасно умный.
   – Что, прям умней Смирновой? – не может допустить такого Лена Бурхина, для которой наша отличница-толстуха Оля Смирнова главный авторитет на свете.
   – Какая Смирнова, она зубрит, а мой брат – гений, потому что родился с открытыми глазами. Все дети рождаются зажмуренные, а он сразу – смотрит вот так вот глазами двумя.
   – Порядка нет, потому что расстрелы отменили, – высказывает убеждение, очевидно, дедушкино или бабушкино, Ира. – Вот когда Сталин…
   Так беседуют, идя по Садовому, десяти-одиннадцатилетние «чикильдяйки» с булками в руках.
   В школе учились и татарские ребята из окрестных, «самотечных» старых домиков, и те, кого возили со всех концов Москвы в продвинутую английскую школу. И все как-то нормально уживались, в одном классе несколько компаний, мирно сосуществующих.
   Лена, Ира и бедная Вера, предчувствующая расправу, идут по Садовому дальше, а я вхожу в свой подъезд на Каретном.
   Да, мне везет, меня не ругают за оценки.
   Но у меня есть другие испытания.
   В медучилище, где мама преподает инглиш, сегодня назначено собрание или педсовет. Мама оставаться не хочет. Еще утром, за завтраком, она строго-настрого велела мне позвонить ровно в полчетвертого в учительскую этого несчастного учебного заведения и сказать, что у меня болит живот, высокая температура и все такое.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация