А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 6)

   Слезаю с кровати. Тапочки. А ну их, они шлепают, они меня выдадут. Иду босиком. Прохожу мимо зеркала, стараясь не смотреть на него – сейчас начнет строить рожи или вообще затянет туда, за стекло.
   Смотрю в сторону и больно натыкаюсь на угол стола.
   Уй-а, уй-а!.. Больно как…
   Так, тихо, а то услышат. Тру ушибленное место. Иду дальше. Теперь надо тихо-претихо открыть дверь и разведать обстановку.
   Тренькает параллельный телефонный аппарат – мама куда-то звонит.
   Совсем уж было собираюсь выйти из комнаты, но сквозь стеклянную дверь кухни вижу – в коридор направляется Дора Ефимовна, или как ее, с кастрюлей в руках.
   Надо ждать, пока она уместит кастрюлю в холодильник и уберется обратно. Ага, а если она ко мне заглянет? А я совсем даже не сплю, а стою около двери. Скажу, писать захотела.
   Домработница долго, как нарочно, возится с кастрюлей в холодильнике и уходит.
   Теперь быстро-пребыстро открываю дверь и в три прыжка – к двери папиной комнаты.
   Заглядываю.
   Папа лежит на диване, с газетами.
   – Лев, Левльвович… – шепчу я.
   Он опускает газету и смотрит на меня.
   – Лягушонок пришел! Ну-ка иди скорей сюда, лягушонок…
   Папа снимает очки, и мы возимся, копошимся, хохочем и колбасимся у него на диване. А еще можно просто подпрыгивать на пышных подушках и орать:
   – Я лягушонок-квакушонок!
   Вот кто меня любит, вот кто мне рад всегда!
   Потом добрый лев угощает напрыгавшегося Квакушонка калорийной булочкой. И Квакушонок снова прыгает!
   Пока в комнату не приходит мама и не говорит с досадой:
   – Ну вот, теперь жирные пятна на обоях…

   Мы с папой мечтали о собаке. Папа, конечно, мечтал гораздо дольше, чем я. Наверное, тоже с детства. Но какая уж там собака – жизнь в Гомеле в годы Гражданской войны, потом коммуналка на Покровке, бездомье, война, послевоенная порция бездомья уже вместе с мамой и родившимся братом.
   В квартиру на Каретном они въехали только в шестидесятом году. А в конце зимы семьдесят второго папа стучал рукой по столу и кричал:
   – Я хочу иметь собаку! Я хочу иметь собаку во что бы то ни стало!
   И звуки во дворе – голоса, лай собак, хлопанье дверей, автомобили, смех – были совсем как летом. Мы с мамой пришли из сада «Эрмитаж», и она говорила:
   – Нет, товарищи, это что-то ненормальное, чтобы в начале марта дул такой ощутимо теплый ветер.
   Да, весна пришла очень быстро и очень теплая, а у меня не было легкой одежды, и я ходила в детский сад в шубе. Меня ругали и свистящим шепотом обсуждали нашу семью. Потом мама купила мне красную куртку с золотыми пуговицами.
   Все время солнце, чистое небо.
   И вот появляется дивное, плюшево-шелковистое, ушастое, пятнистое, сопящее создание – щенок спаниеля Тото, названый в честь итальянского комика, знаменитого своей любовью к собакам.
   И как только мама согласилась на щенка? Может, врачи посоветовали? Видите же, как он плох, не перечьте, смилуйтесь. Смиловалась.
   Целыми днями я таскала Тото на руках. Наверное, именно с тех пор я обожаю собак и щенков особенно. Их так приятно трогать, теплые тугие пузики, щеки и носы…
   Тотошку надо было кормить шесть раз в день, как грудного ребенка, отчего мама раздражалась. И вот однажды мы с папой приходим откуда-то или просто сидим дома одни, и есть что-то хочется. Идем мы на кухню и находим кастрюльку с манной кашей, да с такой вкусной (я вообще терпеть не могу манную кашу), что тут же ее съедаем. А потом выясняется, что это Тотошина каша, которую специально мама заранее сварила, чтобы потом смешать с какими-то витаминами, как положено породистым щенкам.
   Мама обиделась, конечно. Безобразие – известный писатель, взрослый человек – и съел щенячью кашу.

   Как только папа умер, песика Тото отдали «хорошим людям».
   Время дневного сна, спишь и просыпаешься от предчувствия катастрофы. Чужие голоса.
   Вскакиваю и босиком шлепаю на кухню.
   Какие-то трое, дружная семья, папа, мама и мальчик лет десяти. Гладят моего Тотошку, умиляются.
   Молча хватаю щенка под пузо, а он уже подрос, тяжелый, теплый, лижется, лапы большие, мой, мой, наш с папой пес…
   Отдали в другой раз, исподтишка, втихомолку, тайно, когда меня дома не было.
   Не плачь, доченька, мы тебе черепаху купим.
   Сравнили!..
   Нет, это только взрослым может прийти в их вывернутые наизнанку головы – считать, что лысая с противной старушечьей рожей черепаха может хоть как-то, хоть на тысячную, на миллионную долю заменить щенка.
   «Не плачь, мы обязательно заведем собаку, когда ты немножко подрастешь».
   И все. Это стало рефреном на долгие годы моего «подрастания».
   – Мам, а мы собаку заведем?
   – Обязательно! Я и сама очень люблю собак. Просто очень. Вот подрастешь чуть-чуть – и заведем.

   Этой собакой, которую «мы скоро обязательно заведем, вот весной – точно», меня с «особым цинизмом» шантажировали, выманивая послушание, отказ от других подарков, вежливость и молчание, когда хотелось орать и биться головой об стену.
   – Скоро возьмем щенка. Если, конечно, ты будешь себя хорошо вести. Как хорошая большая девочка.
   Ну, с этим у меня до сих пор неважно…

   Когда через несколько дней после смерти папы меня привели в детский сад, все воспитательницы и нянечки вышли к нам навстречу.
   Ну и все как-то пошло своим чередом. Меня «сдали» на детсадовскую дачу в Малеевке. Очень хотелось домой. Мы рисовали рисунки и писали письма родственникам: «Здравствуйте мама и брат Деня! Я живу хорошо. Приежжате скорей на родительский день. Привизити огурцы. У меня выпал зуб. Ксюша Д.». К письму обычно прилагался рисунок – береза с двумя ветками, поднятыми, словно она сдается, рядом гриб величиной с полберезы. И приписка от воспитательницы: «Девочка хорошо ест, поправилась на два килограмма, участвует лягушкой в «Теремке», и ей необходим костюм. Пожалуйста, зайдите в «Детский мир», где за копейки можно приобрести все необходимое».
   Нас строили парами и вели на Золотую поляну, полную одуванчиков. Полагалось петь. И хор измазанных зеленкой малюток в панамках затягивал что-нибудь из популярных кинофильмов тех лет:
   «Ромашки спрятались, поникли лютики…»
   На Золотой поляне девочки должны были плести венки из одуванчиков. У меня никогда не получалось, и после нескольких безуспешных попыток я закидывала липкие желтые цветы подальше в траву.
   Надо становиться мальчиком! Срочно…
   Папа Наташи Картамышевой отдыхал в Доме творчества по соседству и построил нам шалаш. У Наташи фамилия – Картамышева, у ее мамы – Савченко, а у папы – Рощин. Вот как бывает.
   Все ждали родительского дня в середине июля – родители приедут на концерт и после концерта конечно же заберут.
   Многих забрали. А меня – нет. Изо всех сил я старалась не плакать, чтобы не огорчать маму, притащившую мне гостинцы.
   Хорошая большая девочка.
   Помню, что привезли нас из Малеевки только в начале сентября.
   Детский сал кончился, няни тоже исчезли, но меня все равно надо было куда-то девать, и какие-то добрые чужие люди много-много-много раз задавали мне вопросы:
   «Ксюшенька, а сколько тебе было лет, когда папа умер?
   Ай-яй-яй…
   А как же тебе сказали, что вот он умер?
   Ой-ей-ей…
   А ты сильно плакала, да?
   Ай-ай-ай-ай-ай…»

   И проникновенно, с душой:
   «А ты папу помнишь?»

   И вот не сразу научишься отвечать правильно.
   «Ага».
   Или – «угу».
   «Ну да, конечно».
   «Прекрасный букет у этого вина, не правда ли?»
   «Вы участвуете в Интернет-дискуссии «Россия, вперед?»
   «Кстати, вперед – это куда именно? Разные бывают «впереды».
   Или просто:
   «А вам-то зачем это знать?»
   Или даже:
   «Не твое собачье дело».
   (И ничего неприличного. Ведь собаки – хорошие).

   Не сразу научилась отвечать на вопросы.
   Честно рапортовала.
   Потому что взрослым грубить нельзя.
   Надо быть вежливой.

   Интересно, а сочинитель должен быть вежливым с читателями?
   Ну, театральный автор, понятно, не должен. Наоборот, напротив. Всё на провокации, чтобы хоть какие-то эмоции выдавить из отупевшего зрителя, приходящего в театр только чтобы поржать или показать новый наряд. Хоть пугнуть его как-то, хоть прогневать.
   «Всем пиздец, актеры ссут в зал», – вот финальная ремарка пьесы моей мечты.

   Ладно уж, буду вежливой с читателями, так и быть. Но не про то, как ходили с папой в цирк на Цветном.
   И не про то, как ели бублики на улице Чехова.
   Даже не про гулянье в «Эрмитаже».
   Про яйцо расскажу.
   Хотите?

   Сырое яйцо на завтрак, когда остались с папой на даче одни. Больше ничего на завтрак нету, а мы одни. Папе было, наверное, всего-то пятьдесят семь лет, но он был совершенно беспомощным стариком, разбитым несколькими инсультами подряд.
   И малютка лет пяти, которая не плачет, чтобы никого не огорчать и не нервировать. Хорошая большая девочка.
   Как вышло, что мы остались одни?
   Сырое яйцо на завтрак, налитое в блюдце. На него и смотреть-то страшно, на эту жижу, не то что съесть или выпить.
   Но надо. А то папа рассердится, обидится, он тоже, как и мама, не любит, когда капризничают за столом, он тоже в молодости жил впроголодь, и если начать капризничать, он будет стучать по столу и кричать…
   Что делать?
   Попробовать выпить яйцо? Стошнит тут же…
   Ощущение безвыходности, абсолютной тупиковости.
   Такое мрачное светлое летнее утро, помню его прекрасно, прекраснейше, как сейчас.
   Сидим вдвоем на веранде, обращенной на северную сторону, к калитке. И тут к калитке подошла незнакомая женщина. Я побежала спросить, что ей надо. (Вот жизнь была, никто ничего и никого не боялся.)
   «Это было давно, тогда, когда люди в нашей стране почти совсем не боялись друг друга…»
   То ли дело сейчас – кирпичные заборы, камеры, охранники.
   За мной вышел на бутовое, поросшее мхом крыльцо, и папа.
   «Позови своего дедушку», – сказала женщина и этим сразу мне не понравилась.
   «Это мой папа, папа, папа!..»
   Женщина спросила, не надо ли чего помочь по хозяйству, нет ли работы. И ее тут же впустили, вот жизнь была, а?
   И страшное жидкое яйцо в блюдце как-то отменилось, началась уборка, готовка, жизнь закипела, и некоторое время эта женщина прослужила у нас домработницей. Звали ее Людвина. Украинка. Лица не помню. Все надраивала до блеска, готовила, пекла пироги, потом запила наотмашь и исчезла.

   Папа обещал поехать собирать листья, а сам посинел и удивленно спит, обманул, не поехал, ушел, не простившись, оставил одну на съедение маме-красавице…
   Так и не успел ничего рассказать…
   А про Гомель Гражданской войны, про отчима-комиссара? Про другого отчима, актера странствующего еврейского театрика, колесившего по местечкам со спектаклями на идиш?
   А про школьные годы на Покровке, в Москве?
   Про студию Алексея Дикого? Про цирк на Цветном, где работал «рыжим»?
   Про ополчение?
   Остались бумажные пакеты и толстые конверты, фиолетовые чернильные письма и мутные фотографии, «тому, кого никогда не забуду», переписанные от руки рассказы Бабеля на клетчатых тетрадных листочках, обожательницы папы переписывали для него, любили без ума – кудрявого, веселого, с растопыренными в разные стороны зубами.

   «Замес». Замес – хорошее слово. Это одновременно и происхождение, и корни, и родословная, и бэкграунд. Откуда взялся такой феноменальный человек, мой папа, Виктор Драгунский?
   Из Гомеля.
   Мама его, Рита, – дочь акушерки и учителя русского языка. Папа его, Юзик, – сын лавочника, единственный сын в семье, где много дочек. Баловень. Хулиган.
   Девочка Рита и мальчик Юзик женятся. Юзик решает ехать в Америку, чтобы разбогатеть. Дети едут в Америку!
   В Нью-Йорке первого декабря тринадцатого года шестнадцатилетняя Рита рожает мальчика, Виктора.
   В Америке как-то не заладилось. Юзик хулиганит, буянит, дерется. Всюду крысы и бананы, с разбогатением пока не получается. Рита скучает по родному Гомелю.
   Едут обратно.
   Путешествие полугодовалого папы из Нью-Йорка в Гомель.
   Юзик и Рита расходятся. Юзик ревнует. Приходит однажды, вызывает Риту во двор, поговорить, вынимает револьвер. Простреливает ей ногу.
   Тем временем революция, «то да се»…
   Риту любит другой мальчик, белорус. Ипполит Войцехович. Он комиссар.
   Юзик погибает при загадочных обстоятельствах. Кто-то его застрелил. Теперь и не узнаешь ничего. Погиб, убили. Время такое, сплошное «то да се».
   (Была крошечная фотография набриолиненного юноши в белом костюме. «Это твой дедушка Юзик, он умер от тифа в Гражданскую войну», – сказали мне.)
   Комиссар женится на Рите.
   Он светловолосый, красивый, храбрый и добрый. Катает мальчика Витю на коне. Шашку дает подержать. (Папа собирался написать о своем детстве повесть «Мальчик с настоящей саблей», но не успел.)
   Комиссара убивают белые.
   Рита выходит замуж за актера еврейского театра по фамилии Рубин. Вместе с театриком колесят по городкам и местечкам Белоруссии и Украины. Спектакли на идиш.
   Потом Рубин куда-то девается. Едет на гастроли в буржуазную Латвию и не возвращается, что ли? Что-то такое…
   Рита, Витя и младший брат Леня (погиб в штрафбате в сорок третьем) перебираются в Москву, на Покровку. Улица Чернышевского, дом двадцать девять, квартира двадцать.
   Вот такое начало.
   Юзика жалко.
   Как могла, рассказала Теме про прадедушку, Юзика. Слушал с уважением. Теперь говорит: «У меня крепкие хулиганские корни».
   Нагромождение, клубок невероятных обстоятельств и передряг сформировали личность папы, его несгибаемую жизненную силу, оптимизм, харизму.
   Шутка ли, в сорок восьмом году сплотить вокруг себя коллектив актеров и «раскрутить», говоря нынешними словами, театр пародий «Синяя Птичка», о котором до сих пор взахлеб вспоминают актеры и просто москвичи старшего поколения?

   Почему у меня волосы рыжие?
   Да проще простого – папа в молодости работал рыжим клоуном в цирке на Цветном и носил рыжий парик.
   Папа учил меня кувыркаться и жонглировать четырьмя предметами.
   У нас и было четыре разноцветных пластмассовых шарика. После всех инсультов у него был постельный, «диванный» режим, и он учил меня вот этим азам цирковой профессии.
   В кувыркании вперед, люди добрые, самое главное – голову правильно спрятать. Ну не должна она касаться мата или пола, или манежа, или что там у кого.
   Школьная математика мне не давалась, но кувыркалась я – будь здоров. Хоть вперед, хоть назад, каталась, как мячик.
   Проживи папа подольше и потренируй меня, я бы точно пошла в цирковые.
   Уж никак не в писатели, это точно.
   Да вообще все по-другому было бы.
   Но у судьбы насчет нас какие-то особые затеи, и пока она не устанет от своих экспериментов, будет выкрутасничать что есть силы.

   Почему театр? Я не люблю театр. В подростковом возрасте меня на аркане тащили смотреть спектакли Эфроса и Любимова, на которых я честно и вежливо скучала.
   И вот нелюбимый, чужой и неинтересный мне театр почему-то радостно распахнул двери моим историям. Успешный театральный автор, будьте любезны.
   Кто бы мог подумать? Мистика какая-то…
   Так это же поручение от папы! Театр был его главной страстью.
   И надо выполнять папино поручение.
   Надо писать: слева – кто говорит, справа – что говорит.
   А можно и подряд, в строчку, записывать как прозу, режиссеры разберутся, они такие затейники…

   Ну, вперед.
   Погнали!
...
МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯВТОРОЕ
   По федеральной магистрали А-101 в сторону области едет старый белый «Лэндровер», государственный регистрационный номер вася 117 маня хрен. За рулем здоровенный длинноволосый дядька в ковбойке.
   Погода хорошая, видимость сто процентов.
   Хорошо бы куда-нибудь приехать, где ждут, или даже где никто не ждет, приехать куда-нибудь, где совсем другие дела и другая жизнь.
   Но какая, какая?
   Или – остановиться, остаться на обочине, присесть с продавцами грибов, пирожков и ягод, загореть и обветриться на солнце, шутить с проезжающими, втюхивать им товар, «ну возьми, возьми лисичек на жареху», в сумерках вернуться в деревню и завалиться спать, чтобы на рассвете идти в лес, кормилец и приют, перекликаться с товарищами: «Леха!.. – Мишаня!.. – А Федька-то где?»
   Затеряться, и привыкнут, и никто не спросит – ты чей?
   Утро, у проституток пересменка, а вот свадьба: жених, пыхтя, тащит на руках невесту к памятнику погибшим солдатам, проститутки машут невесте:
   – Наташка, вечером выйдешь?
   Приехать туда, где никто не ждет, где никто не знает…

   По правой полосе, прижимаясь правее, к обочине, медленно, крадучись, ползет милицейский «уазик» типа «козел».
   Что это? Остановиться хотят или потеряли что?
   Милиционеры в «уазике» смеются, им весело, и человек в старом «Лэндровере» не сразу догадывается, чего тут смешного.
   По краю, по обочине, на старом, дурацком, неуклюжем велосипеде что есть силы улепетывает от милиционеров таджик в трениках, с очумелым от испуга и натуги лицом.
   Милиционеры едут медленно-медленно, забавляясь погоней, ожидая, что таджик вот-вот выбьется из сил или навернется на своем убогом драндулете.
   «Лэндровер» обгоняет «уазик» и останавливается, перегородив ему дорогу.
   Милиционеры тормозят резко.
   Таджик грохается с велосипеда.
   Человек из старого «Лэндровера» говорит убедительным, звучным, профессиональным голосом:
   – Молодые люди!

   Милиционеры начинают общаться с человеком на «вы», но матом.
   Человек называется и произносит краткую проповедь о том, что нельзя преследовать того, кто заведомо слабее тебя, и прочую прокисшую христианскую дребедень. Милиционеры хмуро внимают, явно слыша об этом впервые. Нехотя соглашаются. А ну его, волосатого этого, мало ли… Велят таджику зарегистрироваться как положено. Отчаливают на дальнейшие подвиги.
   Таджик сидит у обочины, пытаясь выправить покривившийся руль своей каркалыки.
   – Тебя как звать?
   – Леха.
   – Алексей?
   – Ну. Дед назвал. У него друг был, русский, Леха. Фашистов вместе били.
   – Хорошо по-русски говоришь.
   – Дед учил. Он в Россию переселиться хотел, а умер. Мы из Куляба.
   – Работаешь здесь?
   – Дачу за тем лесом строим.
   – Ты, Леха, женись здесь. Есть кто на примете?
   Таджик смеется и уклончиво качает головой. Видно, что он совсем молодой, лет восемнадцати.
   «Лэндровер» уезжает, и видно в зеркальце заднего вида, что таджик кланяется ему вслед, прижимая руку к груди.

   Старый «Лендровер» сворачивает с трассы под стрелочку и на ощупь, наугад пробирается по дачной местности. Неузнаваемо. Кирпичные заборы, камеры слежения.
   Кажется, сюда…
   Да, а тут наоборот, ничего не изменилось.
   Огромная елка у деревянных ворот. В щели между досок напиханы цветные листовки риелторских контор. Бревенчатая старая дача.
   На веранде рослая старуха, старик в кресле на колесиках и маленькая беременная старушка.
   Да, похоже, что старушка и что беременная. Или девушка как старушка? Да нет же, точно, старушка. Стесняется. Гладит живот.
   Маркес какой-то… С Кафкой пополам.
   – Здравствуйте, Зоя Константиновна.
   Рослая румяная старуха, голова едва заметно, мелко трясется, а взгляд все тот же – гневный, возмущенно вытаращенные глаза.
   Базед.
   Ничуть не удивилась и сразу узнала.
   – А!.. Федя! Или как вас теперь называть? Святой отец! Видели, видели вас по телевизору…
   В доме старая, сороковых годов, мебель, большая, для гигантов, и тяжелая, прочная, чтобы на века. Для вечных гигантов. Кожаный диван с железными заклепками, огромный буфет.
   – Но я должна с вами не согласиться, уважаемый святой отец, в том пункте, который касается…
   – Зоя Константиновна, я приехал поговорить с вами о вашем сыне.
   Пауза.
   – У меня нет сына, – отчеканила старуха. – У меня нет сына! – крикнула она.
   – Послушайте, Зоя Константиновна. Он тяжело болен, жизнь его не сложилась, у него нет никого, кроме вас. И если бы он вернулся…
   – Ах, вернуться! Он собирается вернуться! Какое счастье! Скажите, пожалуйста! А когда он уезжал, он не думал, что у него нет никого, кроме меня? Он предал меня! Опозорил! Внук профессора марксистко-ленинских наук! Старого большевика! Он предал Родину! Женился по расчету, чтобы бежать из страны! Тоже мне, диссидент выискался! Да ему очереди за гнилой морковкой надоели, вот вам и диссидент! Бежал в те самые трудные годы! Конечно, хочет вернуться! Еще бы! Сейчас, когда все позади… Когда улучшается демографическая ситуация, когда валовый продукт… Когда наш президент и премьер-министр, рука об руку…
   Со старого буфета безглазо таращится темно-желтый человеческий череп.
   – У вас череп на шкафу, – тихо сказал батюшка.
   – Да! – гордо подтвердила старуха.
   – Это нехорошо.
   – А что, есть примета? – заинтересовалась она.
   – Про примету не знаю. Но держать в доме череп… Поверьте, это нехорошо. Я это вам сейчас не как священник говорю, а просто… По-человечески. Его бы похоронить.
   Старуха перевела дыхание.
   – Это череп фронтового товарища моего отца. Товарища по Гражданской. Светлого человека, мечтателя. Он завещал свой скелет сельской школе, для изучения и вскоре был убит белыми. Скелет остался у моего отца, но после всех треволнений, мытарств, переездов остался только череп. И пока я жива, он будет здесь!.. Потому что у меня есть убеждения, есть принципы! Мы не такие, как это ваше поколение, готовое при удобном случае сменить комсомольский билет на сутану, или как там это называется, ваша спецодежда…
   Куснуть норовит, обидеть. Спросила бы лучше, как там Вася. Вася родил Федю, но вас, бабушка с принципами, это совсем не касается.
   Дальнейшие переговоры бессмысленны ввиду крайней болезненности предмета дискуссии и полной невменяемости оппонента.
   Кричит, брызжет слюной…
   – Извините. – Батюшка вышел.

   – Здравствуйте, это отец Федор.
   – Ой, здрасьти, здрасьти, батюшка! Ну что? Были?
   – Был. Абсолютно невменяема. Про Число, то есть про Костика, слышать не хочет, ругается. Честно говоря, слабо себе представляю, что в случае своего возвращения он сможет на нее рассчитывать.
   – Тогда я поеду в Америку.
   – Зачем?
   – Чтобы поддержать его. Чтобы сказать ему «ты еще ого-го».
   – Какое «ого-го»? Вы о чем?
   – Потому что если человеку, у которого там рак или СПИД, сказать, «ты еще ого-го», ему станет лучше, если, конечно, он раньше не умер.
   Сумасшедшая или издевается? Писатель, блин пасхальный…
   – Вы извините, мне надо идти.
   – Да, конечно, батюшка, извините, что отняла ваше время, батюшка, спасибо, батюшка. А Дашенька? Еще там?
   – Дашенька – это кто?
   – Череп. У Костиного дедушки, старого большевика, была подруга-учительница, ее убили кулаки в деревне. А череп у них на шкафу всегда стоял. Ну, до свидания, батюшка.

   «Дашенька!..»
   Вспоминает вдруг батюшка…

   И принимается думать, говорить ли обо всем этом матушке.

   «Нечужие ведь все люди, вот дело в чем, так уж вышло. Старший сын Числа считает отцом батюшку, американский сын Числа считает отцом еще какого-то хорошего человека, сам Число сидит в заокеанском дурдоме для бедных, на буфете у его непримиримой мамы красуется череп убитой учительницы, а эта, типа писатель, уже стоит в очереди за билетом в Нью-Йорк, чтобы сказать ему «ты еще ого-го»…
   И ни в какой я ни в очереди.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 [6] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация