А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 22)

   – Ничего не рассказывал.
   – Ты не дружишь со своим папой? – огорчился нигер.
   – Очень дружу.
   Ты, нигер, видно, просто любишь всякую путаницу и переживательные истории. На, держи.
   – Он умер, когда мне было шесть.
   Какое горе! Нигер начинает так сильно переживать, что мне просто стыдно. Зачем я огорчаю пожилого человека?
   – I feel so sorry, – сострадает нигер, и его лицо, похожее на пемзу, морщится от сострадания ко мне, сиротке. – Наверное, ты его совсем не помнишь?
   – Помню, помню.
   – Ужасно, ужасно. Как же они сказали тебе об этом?..
   Да никто мне ничего не говорил.

   Была пятница, понимаешь, нигер. По пятницам забирают из детского сада. Меня тоже забрали и обещали, что поедем на дачу, собирать листья и жечь костер. Это здорово, поверь мне, негритос, это так хорошо, лучше этого ничего нет. Брат уже там, собирает прошлогодние листья, и мы сейчас поедем. И вот пока везли домой с «Аэропорта» на Каретный, я все ныла и хныкала и канючила про дачу и костер.
   На меня шикали. Папа плохо себя чувствует, прилег, тише. Ты же большая девочка, веди себя прилично.
   Большая девочка идет в комнату брата. Начало мая, несусветная жара, семьдесят второй год, светлое московское небо, ласточки и стрижи, раскрытая балконная дверь…
   Вдруг затренькал второй телефонный аппарат – звонят куда-то. Мама зовет папу:
   – Витенька, Витя, Витя!..
   Как она громко кричит…
   Зачем она так кричит? Ведь она в его комнате, рядом с ним.
   Мама зовет большую девочку. Она бежит в комнату с зеркалом псише.
   Увиденное не выйдет ни забыть, ни описать, так что лучше и не пытаться.
   Большая девочка убегает обратно.
   Сжав что есть силы кулаки, ходит кругами по маленькой комнате брата, все быстрей и быстрей.
   Телефон перестает тренькать. Прибегает лифтерша тетя Шура.
   – Надо грелку, грелку к ногам горячую!
   – Какая теперь грелка, Шура… – не своим голосом отвечает мама.
   Квартира наполняется людьми. Темнеет. Пахнет со двора бензином.
   В квартире очень много народу. Но почему-то большая девочка выходит из комнаты и одна идет по коридору, в котором никого нет. А может, кто-то и был рядом? Пописать водили?
   Дверь в спальню закрыта, но есть щель. Видно в щель: на кровати, покрытой покрывалом, – папа. Он синий. У него удивленное лицо.
   Посинел и удивленно спит на кровати, покрытой красным покрывалом, в комнате с «псише».
   А в доме все время тренькает телефон и мама бесстрастно, каким-то другим, распухшим голосом говорит:
   – Рувик (Юра, Миша, Дима, Абик, Володя, Аня, Майя, Тоня, Нина, Саша), Витька умер…
   Приехал с дачи брат большой девочки. И другой брат, старший сын папы, кудрявый толстый Леня.
   Говорят, что вечером с большой девочкой случился форменный нервный припадок, она кричала: «Спасите меня, мне плохо!»
   Качественное изменение. Превращение в сироту.
   Сейчас она этого не помнит.
   Вот птиц в чистом вечернем небе майской горячей Москвы помнит. Ласточки и стрижи мимо распахнутого балкона во двор, сжатые кулаки и шаги – хожу кругами по маленькой комнате.
   И папино удивленное синее лицо.

   Такие пироги, негритос. С котятами. Папа ушел, ничего не сказав. Подстава, одна сплошная подстава. Ничего не сказал ни про, ни про… Вот меня и тянет туда, в про-шлое. Мне там интереснее. И мне нормально. Дружу с папой молча. Ничего страшного.
   А тут недавно нарисовалась седая старушка в инвалидном кресле, Кейт Хемингуэй, мы ездили к ней на ферму. Заросли кукурузы, и банда играет кантри. Заговорили о семьях, о родителях. «То да се». Так вот, она просто чуть не упала, что я без папы. Так прямо и говорит:
   – Да как же ты жива до сих пор, в самом-то деле? Без папы-то? Это все равно что руки нет или ноги. Калека.
   И банда знай наяривает кантри.
   Но калека, который не знает, что он калека, может себя вполне неплохо чувствовать. То есть иногда, конечно, ему может казаться, что что-то не так, но он вряд ли скумекает, в чем дело, пока рядом с ним не окажется какой-нибудь разъяснитель.
   А, так я калека, оказывается. Ну, ясно… А я-то голову ломаю…
   Кейт Хемингуэй так сказала, а она врать не станет.
   Так вот, такая калека, рыжая девочка без папы, но с мамой-красавицей – обречена. Ей не выжить. Но как-то почему-то выживаешь. Все время дует ветер, и дерево, на котором собираешься повеситься, строго качает головой, и речка велит домой идти.
   Ну что уж теперь грустить, а, нигер? Жизнь прекрасна!
   Счастье это то, что бывает счас.
   Все хорошо.
   «Спокуха на лицах», – как говорили мы в детстве.
   И меня ждет Округа, речка и лес, которые помнят меня и всегда узнают, обязательно поздороваются.
   – I feeeeeeeeel soooooooo sooooooory… – Черная пемза или губка сморщивается страдальчески, и будучи не в силах сострадать далее, нигер взваливает на плечо большой футляр с музыкальным инструментом – геликон? валторна? фанфара? Или просто его пожитки там? – и уходит, хромая.
   Может, это такая социальная служба – спецнигеры для русского плаканья, пусть даже и молчаливого? Вот и Костик плакался в больнице не какому-то там китайцу, а мулату из Тотьминского лесхоза…

   – Речка, они идут к тебе!!!
   Кричат ивы и лопухи по пути следования сироты и батюшки.
   Бывшее кладбище над рекой, на откосе. Старые могилы, заросшие травой кресты. Вот бы похоронить череп там, да, батюшка? Но нет, туда нам уже не пролезть, кладбище попало на территорию дома отдыха чекистов.
   – То есть люди утратили и доступ к отчим могилам?
   – Зато чекисты хорошо отдохнут.

   Вот наша речка, батюшка. Познакомьтесь. Мы с ней давно дружим. Совершенно бескорыстно. Я даже в детстве никогда не купалась, просто так дружила. Это она первая придумала меня Сиротой называть. Нет, не так. Речка просто всегда знала, что я – сирота. А назвала меня так одна грузинская старушка, из лучших побуждений. А Число – он меня так дразнил уже потом, после старушки. Вот тут у Твардовского нычка была. Старожилы говорят. Вот прямо под этой ивой классик бутылку прятал. Вода совсем близко, охлаждается автоматически. Удобно.
   Остров с ротондами на обоих концах – узкий, длинный.
   – Давайте тогда на острове похороним. Хорошо ведь на острове, правда?
   На острове, под липами, спи, бедная Дашенька, но мы не рабы, рабы не мы.
   Достаем лопатку. Копаем.
   Собака пришла. Нюхает. Иди отсюда, друг человека. За собакой дядька в камуфляже, охранник чей-то или работник. Вон еще кто-то… Счас спросят что-нибудь. Народу много.
   Спугнутые гуляющими «осквернители праха-наоборот» садятся на поваленное дерево у воды. Сирота курит и рукой отгоняет дым, чтобы на батюшку не летело.
   Батюшка щурится на солнце.
   – А быстро все, правда? – спрашивает он.
   – Что – быстро?
   – Вообще, все. У меня уже внук.
   – Да ну?!
   – Да. От Васи.
   – Это не считается, он же вам не родной.
   – А кому он тогда родной? Быстро все очень. Даже не верится. Сидим, вспоминаем… И уроки учить никто не заставляет.
   Идут дальше.
   Навстречу попадается тетя в соломенной шляпе.
   – Здравствуйте, батюшка, – удивленно говорит она, глядя на Сироту, хлебающую пиво из бутылки.
   И вам – здравствуйте.
   Кто такая? Прихожанка? Нет. По телику видела?
   «Здравствуйте, батюшка…» Мудило я. Мудило с неопознанным черепом в авоське. Псалтырь, череп, детская лопатка – ничего наборчик. И эта тоже – писатель… Дачная ебанашка в садово-огородных калошах. Смешные мы… Череп какой-то хороним. Всерьез надеемся, что это поможет Косте…
   (Подумал бы батюшка, если бы мог думать в таких неприличных выражениях.)
   На мостике дети удят рыбу, и надо идти аккуратно, чтобы мостик, устланный, по велению чекистов, листовым железом, не громыхал.

   – Когда я стану мальчиком, тоже буду рыбу удить, – улыбается Сирота. – Вот сейчас я совсем не люблю удить рыбу. Даже не понимаю, чего тут интересного. А стану мальчиком и тут же войду во вкус. Что вы на меня так недоверчиво смотрите, батюшка? Разве вы не знаете, что старушками становятся только противные девчонки? Становятся противными старушками. А хорошие девочки превращаются в мальчиков.
   – Смени пластинку, – советует батюшка.
   – Какую? Виниловую? – пристает Сирота. – А какую вам завести? «Алиса в Стране чудес» в исполнении артистов МХАТа или «Пинк Флойда», «Стенку»?
   Батюшка не отвечает, они идут дальше, Сирота снизу вверх вопросительно смотрит на батюшку, и он спотыкается, потому что безошибочно и ясно вспоминает, где видел ее.
   – Осторожно, батюшка, здесь неровно. Знаете, пойдемте лучше в лес? У нас еще остался кусочек леса, там точно получится.

   А матушка пробирается по московским пробкам:
   «Если угодно Господу, чтобы Костя вернулся, то мы его тут устроим как-нибудь, поможем… Это ничего…
   С Васей познакомить надо, аккуратно только… Зато Вася-то хороший какой… Доктором стал… А что у него с моей стороны прадедушка с двоюродным дедушкой – новомученники, а с отцовской стороны прадедушка – их палач, так это что же, бывает, страна такая, страна и время. У батюшки прихожанин есть один, из органов, очень батюшку уважает, он мне и помог, устроил, чтобы своими глазами дело посмотреть. Там так прямо и написана Костиного дедушки фамилия, что он прадедушку Андрея и дедушку Николая к смерти приговаривал. Может даже последнее, что они в жизни видели, так это пальто Костиного дедушки, кожаное, шершавое, комиссарское, в котором Костя осенью ходил, когда я его первый раз встретила… Почему он мне тогда про это ничего не сказал? Надо было ему жареной картошки дать, тогда, когда последний раз на Арбат заходил…»

   А двое с черепом в полотняной сумке мотыляются по околотку, по ненаглядной, вытоптанной, тесной уродливой округе. Пахнет шашлыками. Август, флоксы и музыка на каждом участке.

   Вот как лес продвинулся, раньше этот кусочек, этот краешек, эту помойку и за лес-то никто не считал… Огрызок леса, задворки бывшего пионерлагеря, еловый сумрак и дорога, волнистая от выступающих из земли корней, а поди ж ты, как «апгрейдился», теперь считается нашим лесом, другого-то нет…
   И какой он грустный, даже мрачный. Не потому, что от старых елей темно, нет, просто лес уже извещен о своей скорой кончине, уже перегорожен ржавой сеткой, его то и дело собираются продавать, потом отменяют…
   Этот лес ждет своего конца, омраченный предчувствием, а наш, настоящий, светлый, березовый «бывший» лес ни о чем таком и не думал, то-то удивились березы и малинники, когда прибыли лесорубы.

   Лес, лужи и медуницы радуются, увидев Сироту.
   – А мы уж и не надеялись… – говорят они. – Совсем не приходишь…

   Я прихожу, прихожу, не волнуйтесь. И перед тем как насовсем уйти отсюда, покинуть родную Округу, я тоже приду.
   Батюшка, знаете… Я вам хочу сказать… Но не скажу, чтобы не расстраивать. Чтобы вас лишний раз не мучить, у вас и без меня мучителей хватает, чтобы вы не мучились…
   Это я вам тоже вот так вот, молча скажу.
   Не расстраивайтесь, пожалуйста, но у меня есть план спасения леса…
   Чтобы никто уже больше на него не зарился, не посягал. Чтобы шарахались.
   Человек знакомится с девушками на остановке у магазина, спрашивает имена, просит даже предъявить паспорт. А то вдруг не то имя, какое ему надо, неподходящее? Девушки доверчивые, глупые, показывают паспорта, думают, здесь так положено, такие места, крутые дачи…
   Какие хорошие имена – Вера, Надежда, Лю… София интересует человека меньше. Вот Надежда… Приехала наняться в няни или в горничные, или в поварихи. Как вот тут пройти-то, мне адрес дали, а я и не пойму ничего, мне на дачи надо, я по рекомендации.
   Я провожу вас, Надя, подвезу. Я местный. Знаю все тропинки. Я здесь вырос.
   Пойдемте, Надя, в бывший лес. Туда уже не пройти, поэтому пойдемте в лес нынешний, который теперь наш, окраина леса, задворки, помойка, то, что мы и лесом-то раньше не считали, мшистый сумрак ельника, где старые корни подставляют подножки. Помойка стала лесом, нашим единственным лесом. Пойдемте же в лес, Надя…
   Человек в лесу убивает Надежду. Так надо. Убить Надежду самому, чтобы ее не было, не дожидаясь, пока другие приложат руки к ее уничтожению. Без Надежды жить лучше, поверьте. А то потом очень жалко, когда она умирает. От обмана. Обманутая Надежда. И человек убивает Надежду в темном, полумертвом, помоечном лесу и очень ее жалеет. А она смотрит на убийцу доверчиво и хлопает глазами, глупая, нелепая, робкая и живучая, сволочь… Настоящая Надежда.
   И после этого случая в лесу никто сюда не полезет. Ну как это, какие дачи тут, в мрачных елках, где случилось такое… Такое… Маньяки!
   Чудак-маньяк, охотник за надеждами.
   Ритуальный убийца.
   А с чего это он? Почему вдруг? Как дошел до такой жизни? Расскажите нам его жизненный путь, с самого детства, ну-ка…
   Да какая вам разница? Важен результат, а не процесс.
   «Сказала мать – бывает все, сынок».
   В общем, всякое там «то да се»…
   Вот, батюшка. Извините. Не расстраивайтесь. Это мои личные сложности, издержки богатой фантазии.
   Жить, ни на что не надеясь, отучить себя надеяться – стремление…
   Так лучше.
   А то иногда тяжеловато.
   Нет, ну хороший же план, а? Ну кто, скажите, какой дурак полезет сюда строить дачи? Какие, на фиг, дачи в этом лесу, омраченном серийными убийствами?
   И лес останется нам, хвойный спуск вниз, заячья капуста и всех сортов поганки, впереди брезжит поляна, до лесной речки рукой подать, а слева – заболоченная низина, черные стволы, всегда сырая тропа…

   Под старой елкой, где много хвои и ландыши, тоже хорошо похоронить Дашеньку.
   Или не Дашеньку?
   Копаем ямку.
   Никто не мешает.
   Вынимаем…

   Едва слышно журчит ручей, пищит комар, где-то пилят электропилой, где-то музыка, всюду люди живут свои жизни, какой длинный, какой долгий день – с утра просыпаешься от счастья, что приедет мама, а вечером ищешь в вытоптанном лесу подходящее для захоронения незнакомого черепа место и думаешь – надо бы принять что-нибудь от сердца…
   Какой долгий день, полный генеральных прогонов, отпеваний и крестин, комсомольских собраний, поездов дальнего следования, перелетов через океан и обратно, грибных дождей и первых снегов, ночных телефонных звонков, пустых и колышащихся полей, прокуренных репетиций, поездок к морю, ежиков, монахов и космонавтов, черных букв на белых листочках, завязок, развязок и кульминаций…

   Закопали и прикрыли мхом, батюшка помолился. Отряхиваются. Озираются по сторонам.
   Похоронили. Дело сделано.
   Собирайся, пальто, едем к морю.
   Теперь, гипотетически, несчастному Костику должно резко похорошеть.

   – А может, он все это выдумал? – говорит вдруг задумчиво батюшка. – И Приборкера, и Дашеньку… А череп из кабинета биологии унес?
   – Да запросто! – радостно соглашается Сирота. – А Зоя Константиновна подыгрывает. И они с ней уже давным-давно помирились, созвонились, списались, и она ждет его со дня на день. Вот представляете, мы сейчас приходим, а они там сидят вдвоем, чай пьют?
   Два толстых человека смеются в сумеречном еловом лесу. Смотрят друг на друга. Перестают смеяться.
   Сирота смотрит на батюшку и впервые замечает, какой он усталый и старый. Он безнадежно, непоправимо устал, грустное старое лицо, и глаза болят под линзами, а все – и семья, и друзья, и паства – привыкли питаться от его мужества, смирения и учености. Невдомек никому, что он слабый и беззащитный человек.
   Батюшка Федор устал разгребать ваши мрачные проблемы, оставьте его одного хоть ненадолго.
   Мальчик устал решать задачки, отпустите его, отвезите к морю, дайте ему увидеть настоящий цвет морской волны.
   «Так вот это кто!» – усмехается Сирота.
   Цвет морской волны, слово «направо» по-сербски, привязанная лодочка, пластинка «расширяющая», ужасные зубы, шестидесятые годы рождения, место рождения СССР.
   Так вот это кто…
   – Надо вымыть руки, – говорит Сирота. – Тут родник близко.

   Кудрявый парень в шортах шагает мимо, смотрит на батюшку и Сироту.
   И почему-то спрашивает у двоих, растерянно стоящих под елкой:
   – Can I help you?
   Сироту переклинивает.
   – Отвали, басурман, – злостно хамит она, поскольку хамить человеку на языке, которого он не понимает, это уже просто мегахамство. – Себе самому помоги, дубина. Это мой лес, понял? Здесь каждый лопух, каждая шишка меня в лицо знают. Здесь все мое. Это вы понаехали, ни ухом ни рылом, быдло безлюдное, хозяева жизни…
   – Sorry, – улыбается парень и уходит.
   Достает из кармана сухой, полый стебелек от сныти, вставляет сигаретку… Теперь он уже повернулся спиной, и видно на его майке полинявший логотип университета далекого «кукурузного» городка, название бейсбольной команды и имя…
   – Нил?! – читает вслух Сирота.

   Смеркается в лесу, только на самых верхушках елей солнце. На земле уже темнеет, а небо все остается светлым. И видно сквозь еловые стволы, что на поляне у реки тоже еще совсем, совсем светло, как будто там тоже – небо.
   Трое говорят по-английски, и сын Числа глядит на друзей своего отца глазами своего отца и улыбается его улыбкой.
   «До чего похож, а?» – батюшка поворачивается к Сироте, но ее нет рядом.
   Батюшка близоруко рыщет между стволов елей.
   – Сирота! Сирота! – беспокойно и строго зовет он.
   Нет нигде Сироты, только что тут была, куда девалась?..
   Какая-то птица спросонок бормочет высоко в ветках.
   Батюшка хочет сказать ей, ему непременно надо сказать, нет, сначала надо спросить, но спросить непременно и сейчас же – когда-то давно, ужасно давно, когда он был курсе на втором, когда было весело, и сигаретный дым летел в лицо, и курточка с нашивкой ВССО, и ветер дул с близкой реки, теплым апрельским вечером, не шла ли она случайно в храм на Пасху, в кривой переулок, бегущий к реке?
   – Ксантиппа!..
   Тихо, только шумит ручей.
   Большеглазый мальчик с удочками поднимается по тропе.
   Таджик и девушка – в обнимку – едут вниз – на старом велосипеде.
   И еще надо спросить, куда она пошла тогда, в тот вечер, когда не пустили войти в церковь?
   Хотя теперь-то зачем?
   Поздно.
   Или нет?
   Такой длинный день… И ведь он еще не кончается…

   Внимание,
   БОНУС!!!
   Что было написано в потерянном письме
...
   «Ксантиппа!
   Стала ли ты, наконец, мальчиком, как всегда хотела?
   Велосипед у тебя украл я. Сначала просто думал покататься и вернуть, но продырявил колесо и решил спрятать в лесу, а потом тебе отдать, за вознаграждение. Вот такое я говно. Прости, родная. Он уже почти не ехал, и я нес его на руках, твой раненый велосипед. Я его занес в самую чащу, если после оврага, то левее. Еле прошел. Привязал. А на следующий день его там не было. Я не знаю. Может, он отвязался и уехал и бродит теперь где-нибудь по ночам, призрак велосипеда. Мне было тебя очень жалко, особенно тогда на речке, но я смеялся. Я тебя почему-то всю жизнь терпеть не мог, не обижайся. Не знаю, за что. Может, за то, что ты не пила портвейн, не пробовала всякие растворчики, учила инглиш и вообще много воображала? Не помню уже.
   К психоаналитику поздно. Мне уже не выкарабкаться, вот и пишу. Федьку попроси, чтобы помолился. С Васей бы познакомиться… Скажи Федьке вообще спасибо за все.
   Только не вздумай меня вставить в какую-нибудь свою писанину! Не надо, поняла? Морду набью. Первым делом набью твою хитрую рыжую морду. Если все-таки приеду. А потом мы с тобой и с Федькой возьмем парней, смешно, что у нас у всех парни, и пойдем на лодке по нашей речке…
   Да, Ксюнь, еще вот что. Самое главное…
   (Неразборчиво…
   Неразборчиво.
   Неразборчиво.)
Эпилог
   Сумасшедшая рыжая старуха сидит себе в заколоченном доме. Не нервничает. Знает, что скоро заберут. Куда-то туда, где все. Вместе будут праздновать день рождения папы, есть винегрет. Все собрались, ждут только ее, бабушки и дедушки давно там, наконец-то познакомятся. И братья уже там. Главное – успеть разобрать бумажки, пока кто-то не сказал «За тобой пришли»…

   А ветла у дороги, тоже старая, гораздо старше сумасшедшей рыжей старухи, куда там, ветла на въезде в деревню, рядом с облезлой, заросшей бурьяном стелой «Колхоз имени Даши Морозовой»…
   Да кто такая Даша Морозова?
   Никто не помнит, кроме ветлы.
   Учительница приехала в деревню, говорила, что Бога нет, и младший батюшка, сын старого, юный и смешливый, в голос рассмеялся над ее глупостью, над стриженой прической и «городскими» ботинками.
   Учительницу нашли мертвой через две недели – отравилась грибами, ветла точно знает, просто-напросто объелась грибов, городская, учительница-то, плохо разбиралась в «серушках» и «зонтиках».
   Приезжали всякие из города, и прискакал верховой в кожанке, целовал мертвую стриженую голову, а обоих батюшек и лабазника Якова увезли на телеге.
   Ветла знает, помнит, она все видит…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация