А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 21)

   – Зоя Константиновна, – начинает батюшка.
   Он собирается говорить ей о благодати милосердия, о счастье прощать, о…
   – Давайте для начала похороним череп, – мягко резюмирует он.
   – Мы же знаем, что по ночам вы плачете, – встревает Сирота. – От жалости, ужаса и одиночества. У вас вон уже голова трясется…
   – Да ты кто такая, сентявка?! – вдруг голосом шпаны послевоенной поры говорит ЗК. – Не суйся, куда не надо, пока цела.
   – Ой, фро Опфер, – переключается Сирота. – Не хотела вас расстраивать, но придется. Эти врачи из медицинского центра «Солнышко» – просто мерзавцы. Отпетое жулье. Нет у вас в животе никакого маленького Тобиасика. Там только ядовитые мохнатые шарики. Очень много.
   Фро Опфер хватается за живот, глядя на него (на живот) невыразимым взглядом. Она пронзительно кричит по-немецки.
   Возникает паника.
   – Немедленно покиньте помещение, – подает голос из инвалидной коляски, кхм-кхм, друг Зои Константиновны.
   – Старик, а ты еще ого-го! – подмигивает Сирота.
   Почему-то от такой пустяковой фразы, от таких ничего не значащих междометий старичок начинает тут же сипеть и задыхаться.
   Полный переполох.
   – Бандитка! – опять голосом возмущенной светской дамы голосит ЗК. – Я буду жаловаться! Я напишу твоему начальству!

   Сирота и батюшка почти бегом бегут за калитку. Череп Дашеньки в белой матерчатой сумке стукает батюшку по бедру.

   «Нету у меня никакого начальства, Зоя Константиновна. А впрочем, знаете – пишите. Прямо в Союз театральных деятелей РФ. То-то Сан Саныч Калягин удивится. И во всем разберется. Бывший Ленин все-таки…»
   Думает Сирота и решает:
   – Похороним ее над речкой.
   – Ну и сцена, – переводит дух батюшка. – Кафка какой-то…
   – Нет, это совсем другой автор, – смеется Сирота.

   Сирота и батюшка начинают бестолково тыркаться по округе с черепом в матерчатой сумке.
   Сирота хочет рассказать батюшке, как пять лет назад встретила Костика в Нью-Йорке. Надо рассказать. Начать с самого начала. Но это долго. Лучше и не начинать. Лучше так, молча рассказывать.

   В Нью-Йорк я приехала поездом…
   Они вообще все упали, когда я сказала, что хочу из Айовы поехать в Нью-Йорк на поезде. Да ты что, это безумие, у нас поездами никто не ездит, железная дорога в ужасном состоянии, ты не доедешь!
   Нет уж, поездом так поездом.
   Ладно, как хочешь, эти сумасшедшие русские…
   И вот из города Айова-сити меня повезли на заброшенный полустанок…
   В университете штата Айовы уже не один десяток лет проводится международная писательская программа. Собирают писателей со всего мира, селят на кампусе, и они три месяца болтаются по стране, ездят на фермы и в университеты, что-нибудь пишут, но никакого конечного продукта выдавать к окончанию резиденции не обязаны. Санаторий! Оплачивают эти прогулки американские благотворительные фонды или даже сам госдеп. Чтобы все дружили, встречались, завязывали творческие контакты и заодно чуяли, какая могучая и добрая страна – Штаты.
   Я проторчала в Айове около месяца, когда меня пригласила координаторша программы Дженнифер и сказала:
   – Тебя в Нью-Йорк зовут, в Фордхэмский университет, там дни восточноевропейской драматургии. Со стороны России будете вы с Сашей Галиным, от Штатов – Тони Кушнер и Эдвард Олби.
   – Разве он жив? – изумилась я, потому что в институте мы «проходили» пьесы Олби по истории зарубежного театра, и для меня он был кем-то вроде Льва Толстого.
   – Вот с этого и начни, – посоветовала Дженнифер. – Мистер Олби, вы еще живы, какая приятная неожиданность!
   – Ты вообще выпить любишь? – спросил вдруг сотрудник программы Хью.
   – В каком смысле? – Насторожившись, я стала припоминать, где я прокололась, когда выпила лишнего под их бдительным присмотром. Не вспоминалось.
   – Ну, вот так вот выпить немножко в станционном буфете? Потому что на станции Олбани поезд долго стоит, некоторые выходят, чтобы выпить, и потом отстают от поезда. Ты не пей много в Олбани, и все будет хорошо.
   – Что это – станция Олбани?
   – Это город такой, столица штата Нью-Йорк.
   Все-то у них навыворот! Какой-то заштатный Олбани почему-то столица… А Калифорния? При наличии таких городов, как ЭлЭй и Сан-Франциско, столицей штата является крохотный Сакраменто.
   С айовского кампуса студент-волонтер Шейн домчал меня на станцию. Совершенно заброшенный, необитаемый полустанок, закрытое окошко кассы, линялый штатский флажок и no smoking. Вылитая станция Щеброво возле райцентра К.
   Отсюда мне предстояло доехать до Чикаго и там пересесть на поезд в Нью-Йорк.
   Было начало октября, и за окошком пустого вагона тянулись рыжие перелески, болотца, пустые поля и бледные осенние небеса.
   Американский поезд тащится словно по родной Т-ской области, не хватает только скучающей толстой стрелочницы в будке, обсаженной золотыми шарами и астрами.
   Через пять часов – пересадка в Чикаго, тут народу побольше, поезд тесный, неудобный, называется «Lake Shore». Острословы, учитывая плохое движение американских поездов и хронические опоздания, переименовали его в «Late for sure» – «Опаздывающий наверняка».
   Сидячка. Бегают маленькие негритята и китайчата, ползают по полу.
   Ночью в вагоне свет не гасят, наверное, чтобы пассажиры не безобразничали. Моим соседом оказался учитель английского языка и литературы из муниципальной средней школы по имени Брюс, дядя с застенчивым лицом тихого алкаша.
   Пасмурным утром показались пригороды, промзоны, опоры мостов, размалеванные граффити. Мелькнуло ZYKINADURA, но я твердо решила, что это глюки, и отвернулась.
   – Конечно, тебе может совсем, совсем не понравиться, – тихим педагогическим голосом говорил мне Брюс. – Но ты помни, что все равно, Нью-Йорк – это что-то уникальное, единственное в мире…
   В Нью-Йорке лил дождь, и какой-то незнакомый дядя в очереди на такси пригласил меня под свой большой зонт.
   В гостинице на Шестьдесят третьей улице пили чай с милейшим Сашей Галиным и его женой.
   Мероприятие прошло на «ура».
   Смотрели на Бродвее пьесу Олби «Коза». Ничего себе история – дружная американская семья, папа, мама и взрослый сын. Все хорошо, только папа влюблен в козу по имени Сильвия и то и дело ездит на далекую ферму с ней трахаться. В конце концов, мама Сильвию убивает и является к папе, перемазанная кровью. Такое не всякие братья Пресняковы придумают!
   Непременно надо поставить в Москве, совместная постановка театра Романа Виктюка с уголком Дурова. Обрыдаться! Аншлаг…
   Смотрели пьесу Саши Галина «Конкурс» в исполнении американских актеров и мой «Секрет русского камамбера». Потом была встреча со зрителями.
   Олби несколько раз припомнил, как был в Ленинграде в начале шестидесятых. Перед встречей с ним я нарочно перечитала книжку его пьес. Писательские корни у этого американского классика наши, родные – Хармс (пьеса «Американская мечта» написана под его явным влиянием) и Достоевский («Случай в зоопарке» можно соотнести со сценой встречи Мармеладова и Раскольникова, и с другими мрачноватыми парными мужскими сценами, которыми так насыщенны тексты Достоевского). Но оставим эти рассуждения критикам и всевозможным «ведам».
   Присутствовал и Тони Кушнер, драматург, тут же мне сообщивший про свои русские корни. По американским меркам русские корни – это когда дедушка и бабушка бежали из Кишинева от еврейских погромов. Господин Кушнер никогда не был в России, но о русских корнях не забывает и именно русских людей избрал объектами творческого освоения. В пьесе «Ангелы в Америке» есть персонаж – женщина с «типично русской» фамилией Домик, и все в таком роде.
   Ждали «друга» господина Олби. Они вместе уже сорок лет, isn’t it moving?..
   Я ходила по Нью-Йорку, стараясь не заморачиваться, не заостряться на том, что в этом городе мой папа родился.
   Ну и что?
   Просто ходила пешком по Манхэттену, дыша звуками, да, именно – дыша звуками этого города, слушая уличных музыкантов, таращась на толстых негритянок из дорожной полиции, регулирующих движение в час пик так, словно танцуя диско-танец.
   На противоположной стороне улицы долговязый чудик с собранными в жидкую косицу волосами ведет толпу разнокалиберных барбосов. Платный гуляльщик. Ну-ка я его фоткну. Так, надо его обогнать и отсюда, чтобы…
   Я ускоряю шаг и оборачиваюсь на собачьего чудика на той стороне узкой улицы…
   – Костян! – стараюсь я крикнуть погромче, потому что голос почему-то вдруг сел. – Число!..

   Сирота и батюшка ходят по Округе.
   – Вы говорите, что это череп Дашеньки. Но Зоя Константиновна упоминала какого-то фронтового товарища своего отца.
   – Осю Приборкера?
   – Имени названо не было.
   – Да там вообще такая путаница! У дедушки Числа была любимая девушка, учительница, ее убили в деревне в конце двадцатых. Как, почему, каким образом череп оказался у него, исходя из каких соображений он решил взять себе череп любимой девушки – теперь остается только гадать. Но бабушка, жена дедушки, всегда очень ревновала его к Дашеньке, и ему пришлось сказать, что это череп Приборкера. Чтобы бабушка не волновалась. Тем более что Приборкер считался пропавшим без вести, и все получалось вполне складно. Нет, действительно, а то возвращается человек в родную семью с черепом любимой девушки – ну что это такое? Как приниматься за мирное строительство? Череп Оси Приборкера, и никаких вопросов. Правда, когда в конце пятидесятых Приборкер вдруг прислал дедушке письмо из Канады – типа, дружище, наконец-то я нашел тебя, – возникла заминка, но дедушка как-то выкрутился. Он перед самой смертью, в начале восьмидесятых, во всем признался внуку. Там вроде вот как на самом деле было. Погибла Дашенька, стали виноватых искать, врагов. А враги кто обычно? Священники и кулаки. Дедушка их вроде бы сам, собственноручно… А потом так вышло, что череп никакой ни Дашеньки, а одного из казненных. Так вроде товарищи над дедушкой подшутили, молодые были, веселые… Но точно ничего не известно, дело давнее, на всякий случай дедушка думал, что Дашенькин это череп, так ему спокойнее было. Вот что дедушка Костику перед смертью рассказал. Буквально на десять минут в разум вошел, чтобы признаться. А так ведь долгие годы в полном маразме был, большевик-бедняга. Но в прекрасной физической форме. Наденет кеды и бежит. Сам не знает куда. Терялся все время. Находили, ловили. В ванную никак не могли загнать, чтобы вымыть. Настоящую охоту приходилось устраивать. Спереди наступал шофер, его еще звали как-то шибко идейно, не то Первомай, не то Серп-и-Молот. С одного боку караулила сама Зоя Константиновна, с другого – еще кто из домашних, может, даже и Число. И так потихоньку, постепенно, теснили дедушку в ванную, а уж там домработница хвать его похвать… А вы, батюшка, разве его никогда не видели?
   – Видел, конечно, когда-то очень давно.
   – Теперь сюда, батюшка, а то там чекисты забор поставили, не пройдешь теперь. Сюда. Вот. А я пивка бутылочку выпью. Хотите тоже?
   Число увидел меня и ничего не сказал, только кивнул, дескать, сейчас, и начал переходить улицу со связкой упирающихся барбосов, что было рискованно и проблематично, и тогда я крикнула ему:
   – Погоди, стой, я перейду!
   И мы даже не обнялись, а просто сказали друг другу:
   – Здорово!
   А еще:
   – Ну, ни фига себе!..
   Он уже тогда был очень худой, но с новыми зубами, отличными, белыми. Они как-то особенно выделялись, бросались в глаза, торчали на его худом помятом лице.
   И он познакомил меня со всеми барбосами, а потом прибавил, что это просто случайность, подменяет приболевшего друга, а сам, конечно, никакой ни доги-вокер, а креативный продюсер на возникшей недавно русской телестудии, перспективы ослепительные, создаем банк идей, как это зверски кстати, что я тебя встретил, Ксантиппа, эх, не захватил с собой визитку, давай напишу тебе свой мэйл, будем сотрудничать, такого сейчас заколбасим…
   И я даю ему свою визитку с зеленым котом.
   И вот человек стоит, разговаривает, сияет большими белыми зубами, и рубашка у него белая, и волосы чистые-чистые собраны в косицу, и рассказывает взахлеб про свою телестудию, а вокруг шумит, сигналит желтыми такси и мигает светофорами огромный вожделенный город, но почему-то – непонятно, почему, непонятно, но совершенно ясно – что человек спивается, «сторчивается» и скоро погибнет.
   И ты ничего не делаешь, чтобы ему помочь. А что делать? В багаж сдать, увезти домой?
   Зато ему можно рассказать по речку, пожаловаться, что нет больше лодочной станции, и на пляж не пройти, а про лес лучше вообще не рассказывать…

   – Я еще вернусь сюда в конце ноября, – пообещала я. – Вылетать в Москву буду отсюда, и перед вылетом у меня несколько дней, давай встретимся?
   – То есть даже не обсуждается! Сообщи мне, когда приезжаешь, я тебя подхвачу в аэропорту… Остановись у меня! Я тебя с такими людьми познакомлю!..
   Ну и все в общем-то.

   В самом конце ноября, перед отправкой домой, у нас еще были читки и дискуссии в театре «Нью-Йоркская театральная мастерская». Нас было трое драматургов с Айовской писательской программы, славный малый Нихад из Боснии и Чарльз из Уганды, заносчивый и малоодаренный негритос.
   Прошли читки. У меня читали «Ощущение бороды». Что-то в этом было, некий, как говорят, челлендж и креатив – американские актеры, очень пестрая в расовом отношении команда, играют в Нью-Йорке пьесу про русскую деревню. Показала им деревенские фотки.
   – Это рай, – умилилась одна актриса, разглядывая избу с резными наличниками на берегу речки. – Вот настоящий рай!
   Именно, дорогая. Потусторонняя жизнь. Другая планета, с точки зрения государства – просто несуществующая. Туда-то я и отправлюсь на старости лет.
   Все закончилось, разъехались мои коллеги, а я переменила дату вылета и бродила по промозглому, серому городу, дожидаясь первого декабря. Вдруг решила встретить день рождения папы в городе, где он родился.
   Звонить Числу или нет?
   Чувствовала, что не надо звонить. Чтобы не расстраиваться.
   Зашла погреться в русско-сербско-польский букинистический. Женские романы, словари и разговорники, ничего интересного. Сборник стихов Пушкина для нерусских школ, с проставленными ударениями и сносками – что такое «мгла», «кровля обветшалая». Семьдесят второго года выпуска. Кто привез?
   С полки выскальзывает тоненькая брошюрка, объемом школьной тетрадки в сорок восемь листов, в шершавой коричневой обложке из упаковочной бумаги, как раньше пакеты были, в овощном магазине взвешивали красно-зеленые болгарские яблоки.
   «Поля и небеса». Альманах новой русской поэзии. Москва, восемьдесят третий год.

Все мне пригодится, кстати и весьма:
Белая синица, розовая тьма.
Синие метели
Заметут мой двор
В марте иль в апреле,
Услыхав капели,
Люди, птицы, звери
Вылезут из нор…

   Или:

Оркестр Поля Мориа
Играет вальс, давно забытый,
И кружатся антисемиты
В зеркальных грудах хрусталя.
В стране, где все расклады странны,
Как из лесов, так из болот,
Нас ждет великий и нежданный,
Необозримый поворот…

   Ну, просто Кассандра, пророк, светоч, как в воду глядел.

   Это Никола Плужников. Теперь он отец пятерых детей, профессор-антрополог, спец по народам Севера. Когда я приглашаю его к себе в гости, он говорит, что нет денег на маршрутку. Пятьдесят рублей. Уважает наше государство науку антропологию…

   А вот Маша Бабушкина:

Господи, дай мне сил
Не сердиться на дураков
Не грустить из-за пустяков
Слабым помогать
И сильных не бояться
Красотой бездушной не пленяться
И вовеки верить в чудеса…

   Маша в начале девяностых, прихватив троих детей, как-то полулегально, «на коровьих копытах и с медвежьим пометом» выехала во Францию. Вроде бы с ней все нормально.

   Иван Бурмистров, юноша с задатками гения, тоже из нашей дачной компании. Экспериментировал со всякими растворчиками, которые внутривенно, потом увяз в вульгарнейшем алкоголизме, но выкарабкался. Кладет мозаичные иконы. Очень правильный и богомольный.

Видел кучу камней? Это домик пророка,
Он живет в нем с тех пор, как угасла заря.
Никому не разведать последнего срока,
Но мне кажется все же, они это зря…
/Пионеры молчат./ – Мальчик, будь осторожен!
Сук не нам выбирать, на котором висеть.
Твой заснеженный путь с двух сторон огорожен,
И судьба вроде ткани, а может, как сеть.
А не веришь – попробуй жить зло и задорно,
Развивай красным галстуком выю свою.
Барабаны – всерьез! Стукачи, плюйте в горны!
Пионерская Зорге, на самом краю!

   Или вот еще:

Долгий далекий свист; на улицах стремно.
Ночью в глазах трутся боками бревна.
Опасно стало внутри, да и ветер снаружи:
Муть поднимает со дна человеческой лужи.


Не кури и не пей. Плати, пробирайся к вере:
Те, кто на четвереньках, воют как звери.
Месяц враг на дворе, и вредно тягаться с судьбой.
Может, хоть к старости станешь самим собой.


Нет проблемы, как жить. Проблема, куда умереть.
Все искусства тщеславны: звенит лишь карманная медь.


Настоящие клады ждут молча в течение века,
Чтоб, как сосулька,
Сразить по башке
Человека.

   Молодец, Иван Бурмистров. А напомни тебе теперь про эти стихи – небось удивишься.

   А это что за «не в лад, невпопад»? Это я, сиротка:

Он пробыл полдня в сентябре,
Изждался, устал и промок.
Он долго стоял на мосту,
На черную воду смотрел.
Ноябрь головою качал,
В лицо ему заглянув.
Он по полю долго шел.
Он пел, а потом молчал.
О чем-то шептал апрель,
Он спал и кричал во сне:
Просил, отрицал, стонал…
Таилась в углах темнота.
В четыре утра в декабре
Он сел и открыл глаза.
Напротив светилось окно.
Он думал, что всех простит.

   К чему или к кому это имело отношение, уже не вспомнить.
   Вот вы и нашлись, стихи, читанные в комнате с плакатом на окне.
   Листаю, надеясь найти хоть что-то еще оттуда, букву, номер телефона, закорючку, карандашную отметину. Чья это книжка? Как она попала сюда?
   – Вот, это я куплю.
   – Мне жаль, но то есть немножко невозможно, – с польско-сербско-американским акцентом говорит длиннозубый юноша на кассе. – То есть под заклад, человек закладывал за деньги и при́дет повыкупить.
   – Сколько же он получил?
   – Петдесят долларов.
   – Я дам вам больше. Я автор. Вот, это мои стихи.
   – Приятно, но то есть невозможно до следующего пе́тка.
   Самолет в четверг.
   – Till Friday, see? Он обещался, что приходит у пе́ток, наплатит и возьмет назад.
   – Давно он ее заложил?
   – Про́шла се́дмица.
   – А если не придет?
   – Ми све его добро знамо. Всегда даем покушать. Русский. Константин.

   Креативный продюсер. Пятьдесят долларов. Деньжищи.
   На его мобильном сонный голос автоответчика говорил по-испански.
   «Пор фавор…» Это что? «Пожалуйста»? Пожалуйста, оставьте сообщение?

   Костик…
   Конечно, ты лучше сдохнешь здесь под забором, чем признаешься, что ничего не получилось, не вышло. Но давай попробуем обойтись без подыхания. Давай ты приедешь к нам ко всем как бы в гости. Разве плохо? По-моему, замечательно. Мы отведем тебя на речку и в лес. В кусочек леса и на уцелевший краешек речки. Там хорошо.
   Если твоя мама заартачится и не пустит тебя, то я подарю тебе дом в деревне. Любой брошенный дом – твой. Заходи и живи.
   А помнишь?.. А правда же?..
   «Пор фавор…» Бииип…

   «Число, срочно перезвони мне по очень важному делу. Я улетаю в четверг. Жду звонка. Зыкина дура».

   Оставила сообщение и загрустила, в вонючем «дели», за столиком у окошка, грея руки о бумажный стакан с плохим кофе, отвернувшись от посетителей. Ясно, что Число не перезвонит. А где он живет? Где ночует? С какими такими людьми он хотел меня познакомить? Где его искать? И в общем-то, главное – зачем?
   – Are you okay?
   Любимый американский вопрос!
   Это вроде наших вопросов русской интеллигенции «Кто виноват?» и «Что делать?».
   «С чем пирожки?» Тоже любимый русский вопрос.
   Можно помирать или быть вынутым из пасти чудовища, из пламени, после землетрясения. Обязательно спросят, в порядке ли ты. А то мало ли что… Вдруг ты немножко не в порядке?

   Пожилой нигер в вязаной шапочке усаживается напротив. Негр преклонных годов.
   – Все в порядке.
   – Ты не местная?
   – Из Москвы.
   – О! Учишься здесь?
   – Нет.
   – Работаешь?
   – Приехала на день рождения папы.
   – О! Твой папа живет здесь?
   – Нет.
   Начинается… Начинается путаница, которая всегда со мной, которую так трудно объяснить, а в детстве вообще никто не верил…
   Нигер поднимает брови до самой шапочки.
   – Он здесь родился. Это было давно. До революции.
   – О! Революция… Зачем же твой папа уехал? Ему здесь не понравилось?
   – Он был маленький. Его мама скучала по родине, еврейскому городку в Белоруссии. Они вернулись обратно, когда ему было полгода.
   – Все это очень интересно. Наверное, он тебе много рассказывал?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация