А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 20)

   Говорили, что они проходили какое-то жесткое, радикальное лечение от наркотиков, когда вызывается клиническая смерть, потом человек оживляется и начинает новую жизнь. Их тоже оживили для новой жизни, и они тут же умерли, уже насовсем.
   Светлая вам память, Миша и Катя, веселые, щедрые, безалаберные, такие красивые люди.
   Да, слабость, леность, порочность. Но погибает не слабейший. Погибает лучший. И так было и будет всегда. Никакие девяностые годы тут ни при чем.

   Ночью шел дождь, и камни промокли насквозь.
   Мы сидели на писательском пляже, на самом краю, у воды, и сверху камни были теплые, а чуть-чуть вглубь, только повороши – холодные и сырые.
   В Коктебеле до зарезу надо было снять рассвет, когда солнце встает из-за «Хамелеона».
   Писатели на лежаках обсуждали «Васю», который пишет, что скоро приедет. «Вася написал, Вася уже звонил, это невероятно, но Вася возвращается, могли ли мы подумать об этом, когда провожали его навсегда, Вася приедет в Коктебель и не узнает его…»
   А мы сидели с оператором Сережей Козловым, сыном саксофониста Алексея Козлова, который «на саксе фа-фа-фа» и уж которому наверняка есть что вспомнить вместе с приближающимся «Васей».
   Мы приехали снимать телефильм про Крымскую АЭС, сидели у моря на камешках, промокших за ночь насквозь.
   Нас было четверо – оператор Сережа Козлов, режиссер Саша, звукорежиссер и я в качестве сценариста. Мое присутствие было не особо нужно, но крэйзи Саша, непоседливый мальчонка лет за сорок, с нервной экземой на лице, говорил:
   – Ты на меня действуешь успокаивающе.
   В Сережу Козлова все время все влюблялись – соседская корова, хозяйская кошка, ящерка в горах. Поехал в Ялту чинить камеру – вернулся с двумя трепетными девушками.
   Наш фильм должен был стать настоящей манифестацией против Крымской АЭС.
   Мыс Казантип, поселок Щелкино, на перешейке между Азовским и Черным морями. До сорока сейсмических колебаний в сутки, славное местечко для атомной станции!
   – Мы работаем за квартиру, – говорили нам люди, трудившиеся на строительстве АЭС. – Квартиру дадут – уволимся.
   – А если строительство прекратят? Решат закрыть АЭС?
   – Ну, вы ж смешные! Кто ж ее закроет? Это ж атом! Стратегическая отрасль…
   Выжженное солнцем Щелкино, кругом море, пресная вода – привозная, выстраиваются очереди к цистерне с желтоватой пресной водой…

   Девочка лет десяти рассказывала какую-то крымскую легенду про девушку, окаменевшую и превратившуюся в скалу, и шепотом добавила:
   – Это такая красивая легенда…
   И еще тише, едва слышно:
   – Татарская…
   – Почему ты шепчешь?
   – Дядя Слава сказал, что у нас в Крыму слово «татары» говорить нельзя, – объяснила девочка.

   В Керченском районе жгли и гнали вернувшихся на родину татар.

   Мы колесили по полуострову, питаясь хлебом и черешней.

   А когда выезжали в Крым из Москвы, утренний июньский ветерок надувал в вагоне льняные занавески, работало радио, прямая трансляция двадцать седьмой, последней в истории СССР партийной конференции, слышалось, как товарищ Горбачев прокашливается, пьет воду и шуршит бумажками, а поезд медленно, крадучись, выбирался из города, который словно не хотел отпускать, все бежал и бежал за поездом, заглядывал в окна, всё тянулись гаражи, окраины, собаки, свалки, славы КПСС над зданиями без окошек и дверей, «Ельцын прав!» на бетонных заборах вдоль путей…
   Стране оставалось жить три года – великой Родине, шестой части суши, совку, Земле Октября, а мы все куда-то шли и зачем-то ехали, последнее поколение комсомольцев, а также хиппари, панки, металлисты, спартаковские болельщики и прочие, как писали в тогдашних газетах, «неформалы», шли-шли-шли, готовились жить в одной стране, а оказались в другой, растерянно потоптались на вольном ветру и постепенно разошлись «на все четыре» – одни в бизнес, другие в эмиграцию, третьи в алкоголизм.
   Четвертые остались посмотреть, чем все это закончится. Посмотреть и рассказать. Про первых, вторых и третьих. Книжки, фильмы, спектакли…
   И вот эти самые четвертые – у них тоже все по-разному, и не все со всеми здороваются, и не все всех могут припомнить: «Кто-кто? А, ну да, что-то такое…» Потому что: «Чем ты можешь мне помочь разбогатеть и прославиться? Ничем так особо? Ну, тогда давай, пока, будем считать, что мы с тобой незнакомы…»
   Зачем поддерживать знакомство с давним другом, если и ботиночки у него не той фирмы, и автомобильчик какой-то дохлый, да и по телевизору его совсем не показывают?..
   Всем ты хорош, драгоценный старинный дружок, а вот ботиночки твои подкачали, не по пути нам, извиняй…

   Остались рассказать про тех, кто не может сам про себя рассказать.
   А Командир-батюшка может…

   «Я служил алтарником в храме под Москвой, алтарничал четыре года, а потом везде стали приходы открываться, священников не хватало, а я вроде – положительный, серьезный, по церковно-славянски читаю с налету (пригодилось, что в детстве знал по-сербски), молодой, единобрачный, супруга с хорошей родословной…
   Отец Геннадий благословил…
   Первая служба у меня была в девяносто первом, аккурат на Преображение, под лязг танков…»

   Алле – барррррабанная дррррробь – ап!!!
   Командир и Комиссар превращаются в батюшку и матушку.

   «И вот я перед вами, недостойный иерей.
   Нет, я не хочу сказать, что стал священником случайно, но… Нет, это не так, я этого не говорю, это совсем не так…»

   А с комсомолом потом уже мы все покончили.
   Спрашивается, куда теперь нести взносы?
   «Говорить ли обо всем этом матушке? Нечужие ведь все люди, вот дело в чем, так уж получилось…
   Еще расплачется, а ей нельзя волноваться, шестого ждем, а возраст-то уже…
   Говорить или нет?»

   – Похорони череп, Федя, – спокойно говорит матушка-комиссар, выслушав за ужином всю эту душераздирающую ахинею. – Похорони, как положено. – Она вытирает нос младшенькому, пятому сыну. – И станет лучше.
...
МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯШЕСТОЕ
   – Здравствуйте, это отец Федор. Надо забрать у Зои Константиновны череп и похоронить. Освободите, пожалуйста, время в среду в первой половине дня, я думаю, вдовоем нам удастся с ней поговорить. Встретимся у ее ворот. Я позвоню, когда буду подъезжать. Всего доброго.
   Число пошел занимать деньги. Уже договорился, что дадут, теперь главное – дойти, аккуратно пересечь город.
   Когда он отправлял письмо с Нилом, он еще не знал, не додумался, что можно просто занять денег.
   А потом сообразил и договорился. Вот просто-то как! Главное, теперь дойти.
   Тур! Тур в Москву плюс пятьсот баксов на дом в деревне. Сразу в деревню, и хрен найдут. Отдышаться, оклематься, там видно будет.
   Надо было тогда еще, осенью у Ксантиппы провентилировать. Ничего, что она рыжая и велик сперли… Она хитрая, ууууу… Говорила, там брошенных домов полно, заходи, живи. Может, и пятьсот баксов не понадобятся. Но лучше взять. Войду в дом. Все починю. Не умею, но все равно. А потом умоюсь аккуратно, сяду на крылечке, буду новую печень ждать. И дождусь. Я терпеливый теперь. Мне русские умельцы новую печень сделают. Они все умеют. Из орешины смастерят. И вены тоже в том числе. Вены новые, кленовые. Пустой дом. Попасть в пустой дом. Там печка. Печка и печень. Однокоренные слова. Тур, тур… А может, без тура? В трюме? Китайцы же плывут…
   Теплоход плывет по морю, теплоход…
   Да нет же, ну какой теплоход в тринадцатом году? Разумеется, пароход. На пароходе Александр, студент-медик, русский из Киева, и Лия, дочь владельца скорняжной мастерской. Плывут в Нью-Йорк, к новой счастливой жизни, а то в Киеве что-то не рады их большому чувству, ни православная родня Александра, ни Лиина жидовская плойма. А вот еще Юзик и Рита из Гомеля. Рита дочь акушерки, девушка из хорошей семьи, а Юзик просто шпана, единственный сын лавочника, у которого еще пять дочерей. Юзик любит заходить с пистолетом в родную лавку, пугать очередную сестру за кассой и забирать выручку. Тоже плывут за хорошей жизнью, Юзик желает покорить Америку и разбогатеть.
   – Здравствуйте, Юзик и Рита из Гомеля, мы Лия и Александр из Киева, давайте с вами познакомимся, потому что ваша внучка в детстве будет дружить с мальчиком, у них что-то там про велосипед… Дачное что-то… А потом мальчик вырастет и однажды второпях женится на нашей правнучке Зиночке. Ненадолго, он чудной такой… Вот и все. До свидания, Юзик и Рита.
   До встречи в новой жизни!
   До свидания, до свидания, машут шляпами!
   А дедушки Константина Серафимовича нет на пароходе, он еще маленький, в деревне, папе своему, священнику, служить помогает. А через год сбежит на фронт германской войны, вступит в ВКП(б), и понеслось-покатилось, ему вообще ни в какую Америку не надо, новую жизнь он будет строить прямо тут, на родине, профессионально займется устройством счастья и справедливости.
   Дедушка на лавочке сидит, кругом парк, снег, в парке постамент без монумента, пьедестал без памятника, памятник свободе – одного тирана под плотину скинули, другого еще не поставили.
   Feed me pasta like this, дедушка!
   Дедушка, ты зачем столько народу загубил? Ты, ты… Ты же в НКВД по Тульской области служил. Ты сам ни в кого не стрелял, ты начальство, ты только бумажки подписывал, это все уже слышали. Ага, а пальцы почему скрюченные? От бумажек, что ли? Столько наподписывал? Нет, дедушка, тебе много стрелять приходилось, с обеих рук, иной раз так уставал, что сил нет и пальцы ломит, а надо еще – тогда выпьешь водочки под соленый огурец и снова. Чтобы всех врагов извести, чтобы скорее новая счастливая жизнь… Ты, дедушка, столько наворотил, что я теперь по сей день костей не соберу. Да что я… Еще ведь Вася… Ты что, не знал? Вася, твой правнук. Он думает, его отец Федька. А еще знаешь, какой у тебя правнук? Нил. Он тоже что-то думает. Федька, ты там попроси, чтобы меня простили. Я Зину мучил. Глаголы спрягать заставлял. Она ко мне с нежностями, а я ей: проспрягаешь правильно глагол «колбаситься», тогда ладно, так уж и быть… И вот она, бедная, начинает: я кольбачаю, ти кольбачишь. И не пикнула ни разу. Ни в какой там ихний здешний женсовет.
   А вдруг меня обратно не пустят? Пограничники такие – стой, кто идет? Это же я, вот мой пропуск, Ксантиппина визитка с зеленым котом. Пустите, я свой, да вы кто такие, что вы видели-то, а я пострадал за свободу, меня за длинные волосы в ментовке били, я в очередях на молочной кухне мерз…
   Что жарко-то так? Август. А снег почему? Потому что дедушка на лавочке, в нашем заснеженном парке… На даче… Мандарины… Новый год…
   Служба спасения.
   Больница для бедных.
   Резюмируя все случившееся, с апреля восемьдесят восьмого до падения в Централ-Парке, жарким августовским днем, можно сказать, что Число просто не перенес встречи с Америкой, в реальное существование которой всегда верил крайне слабо.

   Ошалевший от перелета, Нил едва не забывает самого себя на багажной ленте. Но сколько всего кругом!
   Баба-Яга под огромной поганкой вместо зонтика собирает доброхотов на экскурсию в Кремль.
   Нил пытается самостоятельно приготовить домашний квас, и в доме, где он живет, случается стихийное бедствие местного значения.
   Но страна, страна! Кури где хочешь, пей пиво лежа на газоне, клубы, концерты! Вот страна!
   Как называется эта река? Нет, мне не выговорить… Что это за церковь за белой стеной у реки? Почему так долго светло? Когда ночь? Уже ночь? Здесь почти совсем нету ночи…
   Правда, однажды зазевавшийся по сторонам Нил засыпает в трамвае у Андронниковской площади и, проснувшись, не находит своей курточки. Да ерунда, подумаешь, курточка, там ничего-то и не было, кроме мятого письма с номером телефона вместо адреса, а в целом все джаст грейт, фабьюлос, террифик… Вот город! Вот страна! Вот где жить надо!
   И так долго светло… Такие долгие, светлые дни…
   Некоторое время Нил акклиматизируется, болтаясь без дела по летней Москве, позже друзья Зины находят ему место носителя языка для детей из весьма состоятельной семьи, в большом загородном доме.
   Рядом лес, темноватый, вытоптанный.
   Но для ежедневной пробежки годится и такой.
   И такой…

   Они сообщили Зине. Как хорошо, уже удача! Это начало полосы удач, точно. Зина придет, попрошу позвонить в Москву.
   Разрешили вставать. Пошел в курилку. Курил и вертел в руках визитку с зеленым котом. Рядом нигер косился.
   – Шесть надо, – сказал вдруг нигер. – Тут – шесть. Вместо два. У них недавно двойку на шестерку меняли. Прошлый год ездил, точно знаю. Москву теперь и не узнать…
   Число смотрел на нигера как на галлюцинацию.
   – Ты Тотьминский лесхоз в Вологодской области знаешь? При нем детдом есть. Санаторий – восемь звезд. Ага. Мое босоногое детство. Я каждый год на День работника лесной промышленности – железно там. Сидим с пацанами, кто там осел, накатываем. А первые пять лет жизни – у бабки в деревне. Маманя моя меня ей сгрузила. А че – воздух, коровы, гуси. Соседи все потешались, что у меня ладони с пятками – розовые. Прям как у человека. И сожитель бабкин, водитель лесовоза, мужчина серьезный, тоже с меня смеялся сильно, из собачьей миски кормил. Народ хороший, добрый, диковатый только. Ага. Затыркали бабку, сломалась, оформила в детдом. Это уже потом родня отцова меня нашла. У них династия правящая совсем захирела, стали новое начальство присматривать, а у меня папаня – аристократ местный, знать. Ага. Думаешь, в Москве только голытьбу африканскую за «спасибо» в институтах учили? Счас! Вот ты Зыкину певицу знаешь? Выступала у нас как-то. Так ей мой родной дядька ковер подарил. Из обезъянних шкур. Ничего, да, коврик? Это давно еще, до меня. Ага. Стали батю моего в начальство двигать, а у них положено перед старейшинами в грехах признаваться. Ну, он в ноги и бух – был, мол, у меня грешок в стране советов, в институтской столовке на кассе, и ребеночек имеется, местонахождение неизвестно. Стали это дело раскручивать, и вот он я. Забрали к себе. Учили долго, что я – Шарль. Я-то уж привык Виталиком Сопелкиным быть. Манеры, обычаи, науки. Французским этим вообще задрочили. У меня кореш был в детдоме, Степа. Он все про Америку мечтал. Я когда уезжал, ему обещал Америку. Я ж не знал, что в Африку увезут. Думал, негры только в Америке водятся, их там белые гнобят. Мне в эколь сюперьер подошла пора, я к папане – хочу, мол, в Штатах учиться, в хай скул. И сам уже мысль затаил, что Степу к себе выпишу, хоть на побывку для начала. Виталик обещал, Шарль сделал. Поселился в Бостоне, там, кстати, русских полно, стал Степу звать, а он уж год как в Афгане убитый. Какой тут хай скул! Я на всяких судах ходил, Найроби – Касабалнка – Палермо – Лондон – Санкт-Петербруг. Слыхал? А то – Гибралтар – Кейптаун – Питер тоже. У меня по всему свету друзья. Жаль, Степа не дожил. На днях с мужиками в порту посидели. Там малаец один, он мне сразу не понравился, мешает, сука, что-то в водку. Крышу сносит вмиг. Я и пошел метелить. Куда потом попер – не помню. Очнулся здесь. Но я скоро выйду. А ты чего?

   «Я ничего. Ничего, вот и все. Вот это самое правильное. Я – ничего. Издалека долго течет река Волга… Волга-Волга, мать родная, Волга русская река… Да, друзья мои, да, господа, ladies and gentlemen, и ты, Виталик Мулеква, Сопелкин Шарль, бывают такие знаменитые реки, про которые сочиняют песни. Миссури… Ну да, ну да… А бывают и те, которых даже никак не зовут. Их и на картах-то не разглядишь. Маленькие темные речки. Текут себе и текут. На окраине, в пригороде, к ним лепятся фабричонки времен царя Гороха, плотина, баня, корпуса из почерневшего кирпича… Фабричонка плюется в речку вредной гадостью, а река все равно живет, стремится и вот уже выбирается из города, в луга, в поля, где над ней склоняются ивы, тут она совсем чистая, прозрачная, в ней купаются собаки и дети. Вы знаете, кстати, что бывают дети, никогда не видавшие моря? Они купаются в этих маленьких речках. Вот и моя тоже из этой породы. Я здесь вырос. Все эти шаткие мостки, ивы, узкая полоска пляжа… Раньше еще была лодочная станция при доме отдыха, но дом отдыха купили чекисты, лодки прохудились, сгнил причал. Не водитесь с чекистами, девочки. Они не умеют кататься на лодках. Ничего не понимают в речках. Я люблю речку за то, что она незнаменитая. Маленькая и некрасивая. В ней хорошо прятаться от дождя летом. Прятаться и греться, а вокруг дождь. И она не выпендривается. Не пишет идиотских писем. Не громыхает с утра пораньше грибным супом на кухне. Не боится залететь. С ней хорошо. Она моя.
   Думаете, мне нужны эти бедные рыбы? Мне просто хочется быть рядом с ней. Всегда быть рядом с ней. Вот и все. На Ане я не женился назло маме, а на Зине женился – маме назло. Мамы мучают сыновей. Так вот, на самом деле никакая мама тут ни при чем. Просто на самом деле я всю жизнь любил только речку, ее одну. Но на речках нельзя жениться… Продолговатые ракушки и крупный рыжий песок. Искупаться в моей речке – и все как рукой снимет. Сидеть под вечер, обсыхать не спеша, перебирая песок, слушая звуки деревни на том берегу…»

   Нигеру непонятно, у него не было мамы. А над речками он никогда не задумывался. Речка и речка, делов-то?..
   Но смотрит с участием.
   – А гражданство-то у тебя чье?
   – Американское.
   – Жопа, брателло, – посочувствовал Виталик-Шарль. – Теперь за русское гражданство люди землю носом рыть готовы. Но ты не вянь, мозги береги, без башки ты нигде не нужен. А номер я запомнил, выйду, наберу. Что передать-то? Сказал – наберу, передам. У меня железно – Виталик обещал, Виталик сделал.

   Стало хуже, больно дышать, сделали укол. Зина пришла. Кормила печеным яблочком с ложки.
   «Зина, слушай. Ты позвони Нилу, скажи, чтобы он просто так письмо не отдавал. Вдруг это вообще не они? Сейчас в России много аферистов, жулики кругом, совсем одолели, ты телевизор смотришь? Вот…
   Обманут… Скажут – да, это мы, мы с ним раньше дружили, мы его знаем, а на самом деле никакие не они, чужие… Надо, чтобы они доказали, что это правда они… Надо, чтобы Нил спросил. Пароль!.. Что было нацарапано на привязанной лодке, изнутри. Там гвоздем было нацарапано слово, наклонись, я скажу, чтобы никто не подслушал… Или нет, нет. Это будет отзыв. А пароль… Пароль такой… Наклонись же, Зина…»
   И Зина, знающая, что письмо потеряно, наклоняется, сдерживая слезы – бывшая жена настоящего русского сумасшедшего.

   – Сегодня уже двадцать седьмое августа. Холодрыга! Пора к морю, – канючит пальто.
   Погоди, пальто, надо череп похоронить. И отправимся к морю. Батюшка уже едет, отнимать череп у Зои Константиновны. Похороним череп, и вперед… Вот честное слово тебе даю. Поедем к морю, чтобы быть ближе к моему самому любимому человеку.
   Выйдем на берег, оглядим залив – от маяка до маяка, светлый ветер балтийского простора проведет прохладной рукой по лицу, по волосам – «снова ты?»…
   Только ты, пальто, не вздумай спрашивать там, на берегу – «ну и где он, твой самый любимый человек?»
   Он на том берегу, на другом конце моря.
   Вот мы и приехали, чтобы быть к нему ближе.

   Тут у матушки сломалась машина, и она взяла батюшкину, чтобы везти младших детей на плавание.
   А батюшка, в партикулярном платье, едет муниципальным транспортом на последнее мероприятие по очистке совести.
   Автобус от метро «Теплый Стан» уже наполнился, но не отправлялся – пенсионер и пенсионерка дрались из-за бесплатного места.
   И все ждали, когда драка закончится, когда кто-нибудь победит.
   – Когда же вы все, наконец, передохнете, – мечтательно вздохнула юная мать с прелестным младенцем на коленях.
   Они передохнут, а юная мать, и особенно младенец, будут жить долго-долго, обманутые надежды, напрасные унижения и предательства постепенно закалят характер младенца, а если он девочка, то он рано вступит в беспощадную борьбу за тех, с кем можно вести интересную и насыщенную половую жизнь.
   – Баушк, садись сюда, – говорит, вставая со своего места, паренек восточной наружности.
   Молдаван, таджик, гагауз?
   Гастарбайтер, мигрант, у-у, вражина, черная кость…
   – Садись, я уплачу.
   Драка прекращена. Едем!

   У деревянных ворот дома Числа стоит Сирота, издалека машет детской лопаткой.
   – Специально купила!
   Потом кладет лопатку на дорогу и складывает руки, склоняет голову под благословение. Молодец, подготовилась. Репетировала, сразу видно.
   Благословленная и благословивший поднимаются на веранду хитрой дачи. Старики за овальным столом собирают гигантский пазл. Что там? Портрет отца народов? Крейсер «Аврора» перед залпом?
   – Ба, вы опять! – издевательски гостеприимно говорит румяная старуха, мелко-мелко, едва заметно тряся головой. – Что-то вы зачастили… Чем обязаны такому вниманию с вашей стороны?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация