А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 19)

   День был без Числа…

   А бусы ему подарить я тогда забыла.
   Они до сих пор так и висят у меня на Каретном, на бюсте Карла Маркса, вместе с бэйджиками фестивалей и дырявыми камушками.

   Что Число делал в Америке?
   Бороться за свободу печатного слова там было проблематично, и Число здорово загрустил.
   Продавал книжки и кассеты в русском магазине. Работал официантом в «Старбаксе». Разносчиком пиццы. Купал старичков в доме престарелых. Выгуливал собак. Испытателем презервативов работал. Смехом за кадром тоже.
   Родился мальчик, назвали редким, но вполне международным именем Нил.
   Сообщили Зое Константиновне. Имя ей не понравилось.
   – Нет такого имени. Это река в Африке.
   – Есть такое имя. Или ты, мама, Горького не читала?

   С Зиной договорились дома разговаривать по-русски, из-за Нила, чтобы он тоже выучился, потому что по-английски так и так научится, на улице, в школе. Договорились читать мальчику русские книжки.
   Вечер.
   Свежевымытый крошка Нил в кроватке. Папа открывает большую, старую толстую книгу русских народных сказок с иллюстрациями Билибина.
   – Папа, а это кто?
   – Баба-Яга. Такая старушка, она жарит в печке добрых молодцев и детей. Вот на эту лопату кладет и в печку… Но ты не бойся, скоро придет храбрый богатырь и ее победит.
   – Как?
   – На одну ее ногу наступит вот так вот, а за другую потянет. И разорвет Бабу-Ягу пополам. И она уже больше никогда-никогда не будет жарить детей в печке.
   Ночь.
   Мальчик кричит во сне, просыпается и продолжает кричать. Поднимается температура, выступает сыпь. Доктор констатирует нервную реакцию организма на сильные негативные впечатления.
   Зина напряженно смотрит на Костика.

   Все казалось, что вот-вот период акклиматизации кончится и наступит настоящая жизнь.
   Засияет всеми красками.
   Зато в Америке было гораздо проще со шмалью, дурью, зельем или как там еще оно называется…
   Зина с мальчиком постепенно переехали на другую квартиру. Еще через некоторое время Зина вызвала Число погулять в скверик и сказала:
   – Ты извини, но лучше, если Нил будет считать отцом АрДжей.
   АрДжей – это Роберт Джон, биолог, давнишний ухажер Зины, дебиловатый малый, пышущий здоровьем и симпатией к Советскому Союзу.
   – Да, наверное, будет лучше. Будет лучше. Лучше…
   – Спасибо, Костя. Я надеялась на твое понимание, но опасалась…
   – Не надо опасаться, Зина.

   Когда со шмалью стало совсем уж вольготно и Число первый раз попал в больницу, честно сдался сам, Зина навещала его, вместе с двенадцатилетним Нилом, и он все не понимал, что это за тощий бритый дед, почему он так смотрит и все норовит прикоснуться, погладить по голове, и зачем мам купила самых дорогих, но самых кислых и твердых яблок в магазине «Органикс», испекла их, посыпала сверху сахарной пудрой и уговаривает деда их съесть…
   – Мам, кто это был?
   – Мой знакомый из Москвы. Он теперь здесь живет. У него временные трудности, и мы должны его поддержать.
   – Значит, тот язык, на котором вы говорили, – русский?
   – Русский.
   – Как по-русски – русский?
   – Русский.
   – Рррррр! Ууууу! Сссски… Ужасный язык!
   И всю дорогу из госпиталя домой Нил скачет и повторяет на разные лады слово «русский».
   Нил вырастает и поступает в университет в кукурузном штате и, вернувшись весной к маме, заводит разговор о поездке в Россию. Все уже были, и Кэрри, и Ковальски, и Маккракен, и Шварцман, только он не был. Говорят, круто. Ездили на лето работать носителями языка в семьи с детьми. У Ковальски там теперь герлфренд и друзей навалом, они дадут хорошие наводки.
   Зина дружит с Числом, иногда позванивает и сообщает ему, что Нил едет в Россию. Зина и Число встречаются – Число просит передать письмо. Вот телефон. Позвонить и передать.
   Число такой худой, что Зина, аккуратно кладя конвертик в сумочку, говорит ему по-русски:
   – Тебе надо вернуться домой, Костя.
   – Письмо как раз насчет этого, – отвечает Число и улыбается.
   И Нил летит!..
   Лингафонный курс разговорного русского языка в ушах.
   «Питер Грин – английский бизнесмен. После работы он встречается с красивой русской женщиной, госпожой Петровой. Госпожа Петрова, что вы хотите выпить?»
   Нил везет письмо, он знает, кто его передал, знает, к кому они тогда давно ходили с мам, но чтобы не огорчать мам, делает вид, что считает отцом АрДжей.
   Дети вообще все знают и понимают, и взрослые кажутся им полными кретинами, когда пытаются хитрить.

   Сумасшедшая рыжая старуха в деревне озябла и решает затопить печку. Но жаль клочков на растопку – долго жадничает, вертит в руках бумажки…
   Со вздохом выбирает одну:
   «Заслушав и обсудив доклад секретаря комитета ВЛКСМ ВГИК, общее собрание студентов и педагогов постановляет…»

   Пожилого ректора Орденоносного решено было проводить на заслуженный отдых, вместо него нам уже приготовили доктора философии Александра Васильевича Новикова, но студенты хотели другого, режиссера Сергея Соловьева.
   Дальше шло уже какое-то сплошное, бесконечное собрание с голосованиями, «показательными выступлениями», проклятьями и валокординами, с напряженной тишиной, освистываниями, «захлопываниями», истерическими выкриками с места и овациями.
   Приходили Элем Климов и Сергей Соловьев, улыбчивые, простые, «наши», обещали, что Союз кинематографистов не бросит студентов в трудную минуту.
   После очередного собрания студент-киновед Сидоров, умница и светоч (где он теперь?), диктовал Насте Ниточкиной (а она-то куда девалась?) статью или письмо:
   «Последнее собрание показало, что партийная организация и руководство института готовы к конструктивному диалогу со студентами еще в меньшей степени, чем месяц назад…»

   Кто-то писал какие-то воззвания, письма, кто-то с кем-то не разговаривал, кто-то кому-то не подавал руки…
   Теперь это сидит в памяти одним бесконечным вечером – то в актовом, залитом тусклым светом, под вечным кривым транспарантом про праздник, то в сумрачных коридорах, где мигают зелеными минутами электронные часы, а мы, «комитетчики-комсомолисты», идем в ректорат или в партком, для серьезного разговора или закрытого голосования.
   Торчали в институте подолгу после закрытия буфета, до глубокой ночи, и грызли черные сухари, которые я приносила из дому, как раз на случай поздних заседаний.
   – Ночь на дворе, а мы все ходим, кворум какой-то ищем… – заметил Андрюша Казаринов из мастерской Черныха, вскоре умерший от сердца.
   «На собрании полдня сидела, то голосовала, то врала. Как я от тоски не поседела? Как я со стыда не умерла?» – писала в пятидесятых годах Ольга Берггольц.
   Нет, в конце восьмидесятых в нашем институте вранья уже не было. Было упоение правдой, «срыванием всех и всяческих масок».
   Да, было весело. Могу честно сказать – во время революции в институте стало гораздо веселее и интереснее.
   ВГИК бурлил, кипел, студенты чувствовали себя хозяевами судьбы института, но ЦК партии сказало активистам из Союза кинематографистов:
   – Вы свой союз можете перекраивать как хотите, но ВГИК мы вам не отдадим. Пусть они там пока орут, выпускают пар…
   Мы и орали в свое удовольствие. А все было прекрасно решено заранее.
   Студенты оказались пешками в больших играх.
   Ректором стал умеренный, осторожный, доброжелательный Александр Васильевич Новиков, пробывший на этом посту двадцать лет.

   Наша вгиковская революция была в значительной степени инспирирована печально известным Пятым съездом Союза кинематографистов, где свергали авторитеты, где затаенные зависть и ненависть выливались наружу, где растаптывали самолюбие и достоинство стариков-классиков, ускоряя их кончины.
   А результат? В девяностых годах отечественное кино впало в глубокую летаргию. Теперь царит оживление, но можно ли назвать хоть одну картину, по силе объединяющего людей эмоционально-художественного воздействия, равную «Балладе о солдате» или «Неоконченной пьесе для механического пианино», «Иванову детству» или «Заставе Ильича»? Картины за последние двадцать лет – скромные радости разнообразных многочисленных междусобойчиков.
   Хотя с другой стороны, общество изменилось. Оно все состоит из междусобойчиков, такая наступила разорванность связей между сословиями и отдельными людьми, такие пропасти повсюду, что никакого универсального объединяющего воздействия быть не может теперь, на данном этапе, ни у фильма, ни у спектакля, ни у книги.

   Через какое-то время все, что называется, «уконтрапупилось», все вроде бы замирились, и комитет комсомола во главе с новым секретарем, Машей Мустафаевой, «замутил» первый международный студенческий кинофестиваль, теперь превратившийся в «Святую Анну».
   Тогда на фестиваль и просто в институт хлынуло огромное количество иностранцев. Деканом постановочного факультета спешно назначили Андрея Юренева, очевидно потому, что он единственный из педагогов бегло говорил по-английски.
   И вот когда открывался фестиваль, Андрей Юренев играл на контрабасе, а Даша Чухрай и еще одна девчонка с актерского пели песню Рэя Чарльза. Вот это было круто. Что-то невероятное, невиданное – декан играет на контрабасе. Тут-то и стало окончательно понятно – к прежней жизни возврата нет.
   Маша Мустафаева была смешная. Страдала аллергическим насморком, и всякие противники, в основном пожилые педагоги старой закваски, называли ее не иначе как «девчонка сопливая».
   Передаешь ей важное:
   – Маш, тебе из парткома звонили, просили спуститься к трем.
   В ответ на это приятное сообщение Маша начинает петь басом:
   – В нашем городе дождь…
   Однажды дала мне важное комсомольское поручение:
   – К нам в институт на должность проректора по творческой работе назначен Игорь Иванович Садчиков. Вот тебе, Ксюша, задание – сходи к нему, поговори о том о сем и выясни заодно, как у него с умственными способностями. А то у него такая физиономия…
   С Игорем Ивановичем мы хорошо поговорили, выяснилось, что и умственные способности у него в норме, и мешать нашим затеям он не собирается.
   Про него еще вот какая история была.
   Коля Викторов, студент мастерской Таланкина, запустился на студии Горького с дипломной двухчастевкой по моему сценарию.
   Комсомольские страдания – сидят два парня, вспоминают девушку, неожиданно выбросившуюся из окна, и распутывается тайная любовная история между нею и одним из парней, женатым положительным «комсомолистом».
   Полное «асюсю-масюсю», но и оно вызвало гнев какой-то пожилой редактриссы со студии Горького. Она позвонила Садчикову:
   – Это, кажется, ваша обязанность – читать и визировать сценарии, по которым снимают дипломные фильмы? Как вы могли такое пропустить? Это же очернение комсомола!
   – Мне сценарии читать некогда, других дел полно, – невозмутимо ответил Игорь Иванович. – Ксюшу Драгунскую я знаю, что угодно подпишу ей не глядя. А если подписано – снимайте, до свидания.

   На каком-то этапе в активную общественную деятельность студенчества влился (вломился, влетел!) Ваня Охлобыстин. Он просто фонтанировал идеями. Начал рассказывать мне сюжет будущего фильма, я только и делала что после каждой фразы говорила:
   – Ваня, ты гений.
   – Погоди, я тебе сейчас еще один сценарий расскажу…
   До сих пор я так и не поняла, кто он – врун, приколист, псих, или все это у него серьезно, «по-всамделишному»?
   Ну, что псих, это сразу ясно было.
   Ремонт в Орденоносном достиг такого апогея, что добрался и до комнаты комитета комсомола.
   Мы с Петей Луциком стоим у торцевого окна на третьем этаже, возле комитета комсомола. Заседать надо, а негде – в комитете малярные «козлы» и ведра с красками.
   Мы коротаем время и разглядываем Петин партбилет – там размечены строчки под взносы до две тысячи какого-то там года. Это кажется безумно смешным – мы уверены, что в этих далеких годах никакой КПСС не будет и в помине.
   – Ну, сидит девчонка в райкоме в Ташкенте и знай пишет – две тысячи первый, две тысячи второй… – говорит Петя.
   Петя из Ташкента. Его заставили заниматься комсомольской работой, потому что он коммунист. Петя – светлый. Ни одной правильной черты лица, а общее впечатление – красавец! Светлые волосы, ясные, почти прозрачные глаза, чудесная улыбка. Мы очень хорошо дружим, именно потому что дружим, не имеем друг на друга никаких эротических или матримониальных видов. А это как раз очень сближает. Луцик из мастерской Агишева. Вдвоем с однокурсником, Лешей Саморядовым из Оренбурга, они классно, необычно пишут.
   Этот тандем – ЛуцикСаморядов – выпустил несколько картин: «Саранча», «Дети чугунных богов», «Дюба-Дюба», «Лимита». Ни в какое сравнение с литературным, драматургическим первоисточником эти картины не идут. Такое же заколдованное дело, как и в театре – чем лучше пьесасценарий, тем труднее театрукино с ней справиться.
   Толстый, неуклюжий, как тюлень, анекдотически близорукий Саморядов зачем-то полез по балконам из одного номера в другой в гостинице на «Кинотавре». Разбился.
   Петя Луцик умер в 2001 году, на сорок первом году жизни, во сне, от остановки сердца.
   Панихида в Доме кино – несколько человек родных и друзей рыдают у гроба, а чем дальше от гроба, тем оживленней «гургурят» прочие коллеги и единомышленники, кто что делает, кто с чем запускается, у кого чего…
   Похороны, как тусовка.
   А если на похоронах подразумевается присутствие средств массовой информации, то надо приодеться, выглядеть…

   Стояли с Петей Луциком у торцевого окошка и смеялись над его партбилетом. Постепенно подтягивались другие «комитетчики» – Ваня Охлобыстин, Федя Бондарчук, Джаник Файзиев, Аркаша Высоцкий…
   Ходили по институту, был пасмурный и светлый весенний день, почему-то народу не было никого нигде, может, конец дня?..
   И вот наш славный комитет комсомола «засел» последний раз на пятом этаже в холле у рояля. У Аркаши Высоцкого оказалась с собой трава, покурили, вынесли решения и куда-то опять пошли – на какую-то манифестацию с демонстрацией…

   Просто удивительно, как в таком режиме мы, те, кто на пятом курсе был, умудрились написать и защитить дипломы.
   Защита дипломов проходила в третьем просмотровом зале. Показывали студенческие короткометражки, снятые по нашим новеллам, обсуждали полнометражные сценарии, которыми мы защищались.
   На защите я как-то капитально загрустила.
   Чувствовала, что ничего не получится, кино меня не любит, не пустит, не даст.
   «Кина не будет».
   «Эта девушка уже второй час грустит, надо разобраться…» – заметил председатель ГЭК сценарист Мережко, наряженный, как всегда, в голубенькую, под цвет глаз, рубашку. И поцеловал меня, наверное, ожидая, что я тотчас же подпрыгну от радости.
   Мастер попросил у нас прощения за то, что, наверное, в общении с нами совершал ошибки.
   Пили в общаге.
   Магди приготовил курдское угощение в двух больших кастрюлях, и одну кастрюлю, неосмотрительно оставленную на общей кухне без присмотра, кто-то спионерил.
   Нехорошев исполнил «Тбилисо», «Летят утки» и «Виновата ли я».
...
ХАРАКТЕРИСТИКА
   на Драгунскую Ксению Викторовну,
   1965 года рождения,
   русскую, члена ВЛКСМ

   Драгунская К. В. поступила на сценарное отделение Всесоюзного Государственного Института Кинематографии в 1983 году. В настоящее время является студенткой пятого курса.
   За годы учебы проявила себя как способная и ответственная студентка. Учится на «хорошо» и «отлично» как по специальным, так и по общественным дисциплинам. По специальности «мастерство кинодраматурга» имеет только отличные оценки. Ее студенческие работы отличает пристальное внимание к окружающему миру, вера в жизнь и в людей. Поставленные по ее сценариям студентами режиссерского факультета короткометражные фильмы интересно и своеобразно рассказывают о молодежи.
   С первого курса Драгунская К. В. активно участвует в общественной жизни института. Она избиралась секретарем бюро ВЛКСМ сценарно-киноведческого факультета, в настоящее время является членом комитета ВЛКСМ института.
   Характер у Драгунской К. В. непростой, с ней бывает трудно, но это искупается искренностью и человечностью студентки.
   Драгунская К. В. пользуется уважением среди преподавателей и студентов.

Руководитель мастерской Л. Н. НехорошевСекретарь партийного бюро факультета Л. А. КожиноваСекретарь комитета ВЛКСМ ВГИК М. Мустафаева
   Вот.
   Ясно?
   Пусть кто-нибудь только попробует сказать, что я просто выпендриваюсь. Вон, в характеристике написано, что я искренняя. Три человека подписали.
   Искренность, господа, искренность…
   Бывает такая степень искренности, к которой многие не готовы. Именно в силу особенностей своего восприятия, своей личности, в частности, собственной привычной лживости, фальшивости. Им искренний человек кажется лжецом.
   А я искренняя.
   У меня справка есть!..
   И человечная. Справка, опять же.
   Это я, человечный человек, который раньше часто говорил «а как же я?», или «ведь это же нечестно», или «мамочка, ну ты же обещала», или еще какие-нибудь отчаянные беспомощные слова, которые лепечет беззащитное и грустное существо, когда ему плюют в душу и срут на голову, обманывают надежду, которую он, затаив дыхание, лелеял, как щенка за пазухой… Самое смешное, что он тут же начинает лелеять другую надежду. Что все будет хорошо. Что услышат. Поймут. Не турнут. Не отмахнутся раздраженно. А когда надежда обманута, убита, существо молча глотает слезы, и все говорят – какая хорошая большая девочка. Но как только научишься давать сдачи, вломить как следует в ответ, вот так вот пиздануть с размаху, то все почему-то недовольны – знаете, она как-то испортилась. Такая, знаете ли, стала… А ведь была такая хорошая девочка…
   Искренность, искренность…
   И мизантропия моя тоже – искренняя, простодушная, чистая, как горный хрусталь.

   Ничего-то из нашей мастерской не вышло.
   Девушки материнствуют в разных концах земного шара.
   Наташа Толмачева работает воспитательницей в колонии для малолеток в Ярославской области. Уважаю. Малолеткам однозначно повезло.
   Трое умерло наших однокурсников – казах Сапар Джаманбаев и Игорь Севастьянов от пьянства и больного сердца, сказочника Женю Волкова убили бомжи, которых он с улицы позвал к себе на день рождения, чтобы не сидеть одному – больше никто к нему прийти не захотел, он сильно пил и задолжал кругом.
   Зато пламенный коммунист Леонид Николаевич отрастил длинную белую бороду а-ля Лев Толстой, не на шутку воцерковился, и теперь, входя в триста семнадцатую аудиторию, где раньше шумели собрания нашего факультета, истово крестится на шкаф с мелом и тряпками – там, очевидно, должны висеть образа…
   Да хороший он, хороший на самом деле. Это с временами ему не повезло.
   Теперь широко рекомендовано ругать «проклятые девяностые». А что в них такого плохого? В Бога верить разрешили? Хотя бы отчасти покончили с коммунистическим режимом?
   Да, многим, многим людям очень лихо пришлось после распада страны. Но если бы все продолжалось дальше, если бы по-другому завершился путч, то конечный результат неизбежно был бы еще страшней. Гражданская война, бойня, месилово, вмешательство миротворческих сил, по сути означающее раздел России на оккупационные зоны. Недееспособное государство, подмандатная территория.
   А мне прекрасно жилось в девяностые!
   Рос сын, чудеснейший человек, мой друг и единомышленник, любитель собак, котов и лягушат, соучастник проказ и соавтор сказок, которые я тогда сочиняла. Жили на даче. И Округа опять выручила – в самые голодные годы покупали у соседних крестьян картошку и молоко, а то «записывались на свинью», в доле с другими, и ничего, не голодали.
   И речке стало полегче – временно остановилась Троицкая камвольная фабрика, перестала плеваться в ее воды всякой гадостью.
   Пекли картошку в камине, закусывали спирт «Рояль» зелеными мочеными помидорами.
   В театре, так радушно и гостеприимно распахнувшем свои двери моим текстам и историям, условием успеха тогда являлась одаренность, свежесть высказывания, а не услужливая верность «нашей песочнице», тусовке.
   Весело, светло жилось!
   Хвала вам и слава, мои любимые девяностые годы прошлого века!
   А потери? – ну что ж, так уж вышло, мои знакомые люди, утраченные в девяностые, начали путь к тому, чтобы стать утраченными, еще раньше.
   Журавских я подвозила однажды до метро. У Миши лицо было разбито в мясо, лайковая куртка разорвана и забрызгана кровью. Но он бойко давал Кате распоряжения, куда и к кому ехать за деньгами. Мне кажется, они уже не понимали, кто я. Оба пахли как бомжи.
   А потом быстро-быстро, совсем скоро – две могилки в Пучково. Над Мишей – деревянный крест. Журавский Михаил Юрьевич, 1957–1994. Над Катей и креста не было. Может, теперь есть? Старший сын Ваня священник в Ивановской области.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация