А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 18)


   Параллельно с нашей сценарной мастерской шла режиссерская мастерская Хуциева (игровое кино) и Кочеткова (документальное). Нас с ними то и дело «спаривали». С хуциевцами так никто из наших и не законтачил, а с Надей Хворовой с курса Кочеткова мы начали работать над ее курсовым фильмом, обозначенным как «фильм о проблеме».
   – И какую проблему ты хочешь рассматривать?
   – Знаешь, есть всякие музыкальные коллективы, молодежные ансамбли, которым не дают ходу, – сообщила Надя. – Надо внедриться в такой ансамбль и снять про них кино.
   – А где они водятся?
   – В подвалах каких-нибудь или при домах культуры фабрики «Красная синька».
   Надо сказать, что русским роком я никогда не интересовалась. Друзья и однокурсники заслушивались «Аквариумом», «Кино», Шевчуком. Мне не нравилось.
   В детстве я вообще была уверена, что на русском языке песни бывают или про любовь, или про родину и партию. Ну, про войну еще. Это то, что по радио передают. На пластинках бывает Окуджава, на бабинах – Галич. Хорошо, конечно, но ничего особенного.
   А вот на кассетах как раз самое интересное, красивое и задушевное – «Пинк Флойд», «Дорз», «Блэк Саббат», «Лед Зеплин», «Дайр Стрэйтс»… У меня сложился стереотип, что хороший рок непременно англоязычный.
   И он до сих пор никуда не делся, этот стереотип. Русский рок мне кажется второсортной подпольщиной. Предрассудок, понимаю, но избавиться от него не могу.
   Ну, если уж надо рассматривать проблему подпольных рок-групп, давайте попробуем.
   Ближайшим к моему Каретному ряду домом культуры был ДК типографии «Красный Пролетарий» в Щемиловском детском парке, на бывшем семинарском кладбище.
   Любили большевики на погостах детские парки устраивать!
   Прихожу в ДК и спрашиваю у тетьки на вахте:
   – Есть тут у вас самодеятельные музыкальные коллективы?
   – Да вон, за сценой репетируют, по ушам ездиют, чертяки…
   За сценой, среди наваленных красных транспарантов, дырявых барабанов и гитар пили чай с сушками человек пять парней и высокая девушка, бережно держащая в руках флейту. Еще ничего не успела сказать, а маленького роста человек с пышным бантом в горошек на шее уже радостно, гостеприимно улыбаясь, шагнул ко мне навстречу.
   Да тут словно только меня и ждали!
   – Мы студенты Института кинематографии, хотим снять фильм про ансамбль.
   – А вы точно хотите про музыкальный ансамбль? – серьезно спросил человек. – Знаете, ведь бывают и архитектурные ансамбли.
   Мы сразу подружились с Алешей Дидуровым, которого теперь часто называют русским Артюром Рембо, и его коллективом «Искусственные дети» тогда в составе Володи Алексеева, Бори Афанасьева, Вити Гаранкина, Алексея Кулаева и Ольги Ландшафт.

   Фильм, двухчастевку под названием «Стоит лишь тетиву натянуть», иногда показывают по «Культуре». Кроме Леши Дидурова с командой, там «засветились» «Звуки Му», альтернативные художники и посетители «нехорошей квартиры», стихийного музея Булгакова. Получился фильм про подпольное искусство середины восьмидесятых. Сейчас это настоящий памятник эпохе.
   Леша Дидуров после фильма стал называть меня «Мать всех искусственных детей».
   Теперь это кажется дикостью и абсудрдом, а тогда московскими дискотеками ведал горком комсомола. Именно там утверждалось и запрещалось, что можно играть, а что нет. Огромные списки запрещенных отечественных коллективов.
   Осенью восемьдесят шестого года, однако, именно горком инспирировал открытие московской рок-лаборатории. Это было в ДК института Курчатова. Собралось много всякого волосатого, обвешанного серьгами, затянутого в кожу музыкального народа, перед которым горкомовские «комсомолисты» держали речь – играть запрещенную музыку больше вроде бы не запрещалось, только предварительно надо было получить «визу», «лит» на тексты. Сущий пустячок.
   Теперь, когда можно играть и слушать все что угодно, в том числе явную похабщину, невыносимую тупость, пошлость, безграмотность и бездарность, то и дело вспоминается тетя с золотыми зубами, с прической типа «хала» и комсомольским значком на внушительной груди. Где ты, тетя? Почему не запретишь росчерком пера всю эту ахинею?
   Наша съемочная группа носилась по чердакам и подвалам, боясь, что в любой момент нагрянет милиция прикрывать подпольный концерт, и в первую очередь накостыляют нам с нашими камерами и осветительными приборами.
   А «Звуки Му» дислоцировались на Каретном, в подъезде, соседнем с моим, на втором этаже. Когда после съемки вышли на улицу, культовый Мамонов напутствовал съемочную группу плевком из окошка. Как и подобает подлинному властителю дум поколений.
   Через какое-то время Дидуров получил помещение в ДК энергетиков на Раушской набережной, возле старой ГЭС. Возникло рок-кабаре Алексея Дидурова «Кардиограмма». Итогом нескольких лет существования кабаре стал толстый том в черной обложке, «Солнечное подполье», собравший всех авторов и участников «Кардиограммы». Много пурги, чернухи, голодных амбиций, но как ни крути, содержимое этого тома в значительной степени тоже поспособствовало пробиванию стены, завоеванию свободы высказывания.
   Небольшой зал с символической, невысокой сценой набит битком. Витя Коркия читает поэму про Сталина. Когда он забывает текст, ему подсказывает с первого ряда его юная жена.
   Группа «Несчастный случай» поет что-то социально значимое, острое и злободневное и очень смешное. Шендерович едко шутит.
   Вадим Степанцов и будущие куртуазные маньеристы заставляют публику падать от хохота.
   Нежная Ирина Богушевская поет под фортепьяно.
   Пламенная Инна Кабыш звонким голосом учительницы читает умные стихи о судьбах родины и «женской доле»…

   Число в грубом сером свитере стоит в дверях, привалившись к косяку, типа «шел мимо, заглянул», не заходит в зал и не усаживается, стоит, скрестив руки, смотрит исподлобья и снисходительно усмехается, когда зал взрывается хохотом – ну да, конечно, он бы мог гораздо лучше песни петь и стихи сочинять, да не досуг как-то, поважней дела есть. К тому же то, что исполняется в открытую, то что «разрешено» – уже «компромиссно», а следовательно, по убеждению Числа, неинтересно.
   Рядом со мной сидит девушка в павлово-посадском расписном платке на плечах. Напряженно вслушивается, не все понимает, но очень всему радуется. Голова огурцом, вытянутая кверху, нос бананчиком, восторг в близко посаженных глазах.
   На моей мешковатой сумке красуется круглый пластмассовый значок с надписью «Перестройка – да!» Изделие первых «кооператоров».
   – Где купила? – с сильным акцентом спрашивает соседка.
   – На вернисаже в Измайлово.
   Антракт. Подходит Число. Соседка просит показать по схеме метро, как добраться до вернисажа, где продают такие замечательные значки.
   Число принимается объяснять.
   Девушку зовут Зина, американка с русско-еврейскими корнями, приехала на стажировку в Институт русского языка имени Пушкина…

   Когда Число привез Зину на дачу, Зоя Константиновна запекла антоновку из их сада, со старой черной яблони, пупырчатую, почти дикую антоновку, и долго и громко, словно с глухой, разговаривала с Зиной про внешнюю политику…

   Знаменитая ВГИКовская революция восемьдесят седьмого года началась, когда комитет комсомола предложил провести аттестацию педагогов по общеобразовательным дисциплинам.
   Результаты шокирующие – из всего преподавательского состава едва набралось человек пять или семь, с которыми студентам интересно. Это Владимир Яковлевич Бахмутский и Ольга Игоревна Ильинская по зарубежной литературе, Ливия Александровна Звонникова по отечественной литературе, Паола Дмитриевна Волкова по истории изо и несколько других.
   Собрали общеинститутское собрание в актовом.
   Объявлена травля педагогов. Да что же это такое, в самом деле? Это же начало китайской культурной революции, вот это что! Зачинщиков травли – к ответу! Вон из этих стен, взрастивших не одно поколение классиков отечественного кинематографа!
   В таком настрое выступила педагог одной из актерских мастерских.
   – Высказывайтесь, товарищи, – предложил ведущий.
   На трибуну вышел Миша Алдашин, ныне известный седовласый мультипликатор, а тогда – черноглазый красавец-брюнет с язвительной улыбкой на румяных устах.
   – Если ребенок, едва появившись на свет, станет дышать отравленным воздухом, он погибнет, – образно начал он. – Здесь, во ВГИКе, мы рождаемся как художники, и от того, в каком воздухе мы здесь растем, зависит наше будущее моральное здоровье, состояние духа тех людей, которые в скором времени смогут влиять на состояние духа общества…
   Может быть, правда, это был не Миша Алдашин, а Настя Ниточкина с киноведческого факультета, ходившая тогда в его невестах.
   Больше двадцати лет прошло…
   И началось.
   В институте процветает осведомительство, принимают заведомых бездарей и бездельников известных фамилий, которым все спускается, их перетаскивают с курса на курс.
   Мастера режиссерского факультета, настоящие классики, месяцами, а то и годами не появляются в институте, занятые съемками своих фильмов. Не обучение, а профанация.
   Техническое оснащение института и учебной киностудии находится ниже мыслимого уровня, вообще недостойно обсуждения.
   Неугодным, не пользующимся доверием деканатов и парткома, отказывают в финансировании съемок курсовых работ, что, впрочем, уже никого не пугает – студенты и так давно снимают учебные работы за свои деньги.
   Требования: обновите преподавательский состав, уберите осведомителей и филеров, минимизируйте власть и давление парткома, пригласите преподавать тех, кто делает погоду в кинематографе, в культуре, кто интересен молодежи.
   Слово берет Наташа Звяга из Перми, студентка киноведческого факультета:
   – Я учусь на втором курсе, когда я поступила, увидела себя в списках, я от счастья расплакалась, не поверила, такой институт… А теперь могу честно сказать, что за два года я отупела. Мы хотим учиться, но нас не хотят учить, или некому. И похоже, что руководство института абсолютно устраивает это положение, им безразличен уровень преподавания. Посмотрите, в зале сидит ректор! Он спит…
   Спал ли Виталий Николаевич Ждан или просто сомкнул веки от ужаса – неизвестно. Но он сидел с закрытыми глазами – это факт.
   Ропот, волнение в зале, все глядят на ректора.
   Звяга под бурю аплодисментов спускается в зал.
   К трибуне пробирается Татьяна Старчак, проректор по зарубежным связям. Когда мы со студентом режиссерской мастерской документального кино снимали короткометражку про Музей игрушки в Загорске, она все требовала, чтобы в фильме была отражена тема «Два мира, два детства».
   Старчак крадется к трибуне, но студент-киновед Слава Шмыров (теперь главный редактор журнала «Кинопроцесс» и директор фестиваля «Московская премьера») бросается наперерез:
   – Я вас не пущу! После выступления Звяги я должен сказать, что как ее старший товарищ беру на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу в институте. Ее здесь сломают.
   Голоса из зала:
   – Дайте слово проректору!
   – Немедленно пустите к микрофону!
   Татьяна Старчак начинает мирно и шутливо:
   – Я тоже второкурсница, потому что всего второй год работаю в институте на должности проректора по зарубежным связям. И я хочу сказать…
   – Если вы второкурсница, то получайте тогда стипендию, а не зарплату проректора, – заметил кто-то с места.
   Аплодисменты, крики, восторг.
   К микрофону выходит сутулый прихрамывающий человек:
   – Александр Сокуров, выпускник.
   Сокуров высказывается в том смысле, что институт, призванный раскрыть способности человека, на деле занимается удушением талантов. Рассказывает, как написал сценарий о Блоке, показал педагогу, и ему было сказано:
   – Вы что, с ума сошли? Это же о судьбе художника… Немедленно спрячьте подальше…
   – Но мы учили и учим вас выживать! – говорит кто-то из педагогов в ответ на это. – Виноват не институт, а та порочная, насквозь прогнившая система, цепь, в которую институт включен…
   Это говорит кто-то из очень правильных педагогов, которого ну никак нельзя было заподозрить в признании порочности системы.
   Тут выясняется, что никто уже не хочет выживать, приспосабливаться и таиться, что в этом-то все и дело, веют свежие ветры, и их нельзя игнорировать.
   – Это все какая-то нечаевщина! – выкрикивает секретарь парткома, незадавшейся судьбы актер, сильно пьющий.
   – Нечаевщина – это фашизм, – спокойно поправляет Элем Климов, присутствовавший на собрании от Союза кинематографистов. – А студенты хотят нормально учиться, получать необходимые профессиональные знания. При чем тут нечаевщина? Вам придется извиниться перед студентами.
   – Ну, извините, пожалуйста, – паясничая, говорит секретарь парткома и уходит с трибуны под хохот большей части зала.
   – Между прочим, почему никто не стенографирует? – задает вопрос кто-то из старших педагогов, противников «революции». – Очень было бы интересно потом вернуться ко всему здесь сказанному, ко всем выступившим…
   Встает рыжий бородатый малый с операторского факультета.
   – Стенографисток нет, – нарочито виновато говорит он, разводя руками. – Не удалось найти ни одной. Поэтому все собрание записывается на магнитофон.
   В зале вой. Люстры дрожат.
   Ощущается запах валокордина.

   Я сижу с учебником на коленях, пытаюсь подготовиться к зачетному занятию по основам советского законодательства:
   «Запрещается регистрация брака, если хотя бы один из брачующихся находится в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, а также в любом другом состоянии, исключающем для брачующегося возможность осознавать происходящее…»
   Показываю этот абзац сидящему рядом Марату Павловичу Власову, профессору кафедры советского кино. Мы вместе хохочем.
   Мне охота посмотреть, чем кончится собрание, но надо идти – завтра Число улетает в Америку.
   Сегодня вечером проводы Числа.
   У меня в кармане самодельные бусы – из дынных и яблочных косточек, я подарю ему эти бусы на память или лучше попрошу бросить в Гудзон, передать такой привет Нью-Йорку, в этом городе родился мой папа…

   «Ксантиппа пришла поздно, с какого-то собрания, совершенно измочаленная, но взвинченная, присела сбоку к столу.
   «Кипит! Бурлит! Свобода! Студенческая революция!»
   Ага…
   В середине девяностых в руки ко мне случайно попал русский театральный журнал, там была рецензия на какой-то Ксантиппин спектакль, рецензент писал про «платоновскую затерянность героев пьесы в закоулках московской коммуналки».
   Почему-то в конце восьмидесятых много тусовались в полупустых коммуналках – на Арбате, Остоженке, Покровке, Солянке, в Лефортово.
   И меня тоже провожали в коммуналке, бродили из комнаты в комнату…

   Это были одновременно как бы и свадьба наша с Зиной, и проводы. Зина прицепила в волосы какой-то белый цветочек…
   Я видел, что Ксантиппа даже не то что осуждает, а как-то грустит обо мне, что вот, я до того ненавижу родину, что женюсь на этой страхолюдине с огурцевидной головой. На хорошенькой девочке Анечке я не женился, потому что она как раз очень нравилась моей маме, не женился, чтобы насолить маме, а на Зине, наоборот, женюсь, опять же – чтобы маме насолить.
   Вот такое я убожество…
   Да ладно, фигня, все сматываются, и я сматываюсь, ты бы видела, на какой мымре Никита женился, норвежская толстуха в грязном свитере, такую в руки взять страшно, и Полина, красотка, закачаешься, вышла за старичка-итальянца, не поморщилась, а Зинчик очень даже ничего, в рот смотрит, изучает особенности русской артикуляции, все валят, и я валю, а ты, Ксантиппа, оставайся, студенческие революции, во-во, самое интересное смотри не прозевай…
   Была еще соседка Катя, старорежимная старушка, она подарила Зине какую-то фарфоровую статуэтку, и Зина чуть не расплакалась от счастья, и статуэтка эта долго была у нас, переезжала с нами с квартиры на квартиру в Нью-Йорке…
   У этой старушки Кати был пунктик – ей все казалось, что кто-то по ночам ворует деревья из нашего переулка, а их просто пилили, чтобы подготовить стройплощадку под рытье метро.
   – Костик, у нас украли все деревья…
   – Не украли, а спилили, чтобы метро строить. Дело государственное, небось не в Америке живем, – отвечал я, и Зина улыбалась.
   – В Америке не в Америке, а среди жуликов живем, – резонно замечала Катя, а на следующий день ей казалось, что городские власти собираются заасфальтировать небо…
   Теперь Катя выпила, закусила и клевала носом – задремала от сытости, у нее пенсия двадцать три рубля, мы с Зиной подкармливаем, теперь вот уедем… На какой-то крошечный миг, мижочек, стало жалко и Катю, и мать, Аню с Федькой и мальчиком, и Ксантиппу. Кто тут будет ее дразнить, кому она пожалуется, что велик сперли?..
   Так, про это сейчас не надо, лучше выпить.
   – Давай, друг детства…
   Мы выпили, и я вспомнил, что надо рассказать ей про дедушку. Потому что надо, чтобы это кто-то знал.
   Я взял бутылку, и мы пошли в пустую холодную комнату, там всегда приоткрыто окно – не закрывается до конца, и другие соседи держат здесь хлам и квашеную капусту в ведрах.
   Понимаешь, Ксантиппа. Я приехал на дачу купать дедушку. Он очень не любил купаться. А тут вдруг мне довольно легко удалось загнать его в ванную и хорошенько вымыть.
   Я переодел его во все чистое, уложил и хотел покормить ужином – картошкой с соленым огурцом. Когда с подносом я вошел к нему в комнату, он сидел в кровати и смотрел на меня совершенно нормально.
   – Сядь-ка, Костик, – внятно сказал он.
   Я сел на кровать, и он четко, ясно рассказал мне, чей череп хранится у нас на буфете. И еще много всякого. А мне хотелось спросить про своего отца, куда он девался, пьющий художник-шестидесятник, выгнанный дедушкой из маминой, из моей жизни за бороду и брюки неподходящего фасона. Но дедушка так увлекся рассказами про боевую молодость, что его трудно было остановить. В паузу я сказал:
   – Дедушка…
   Когда дедушка был помоложе, они с мамой все пытались выяснить, почему я такой, не хочу учиться, идиотничаю, проявляю дурные наклонности и вообще не знаю, куда себя деть, я словно сам себе не нужен.
   Я решил объяснить:
   – Дедушка, я не знаю, почему, но мне неинтересно, не хочется жить. И никогда не хотелось.
   И он кивнул, даже не кивнул, а только прикрыл глаза, мол, да, понимаю, у тебя так и должно быть, и никак иначе.
   – Прости, – сказал дедушка и уснул.
   И все.
   Я думал, что Ксантиппу заинтересует мой рассказ, но она рассеянно кивнула и вдруг спросила:
   – А вдруг Америки на самом деле нет?
   Мне это очень не понравилось, потому что я и сам часто об этом думал, что вот мы с Зиной будем куда-то лететь, лететь, лететь… И никуда не прилетим, так, «комнатка с пауками» или что-то пустое, бесформенное, серенькое.
   Когда я сообщил матери, что зарегистрировался с Зиной и прошу ее подписать необходимые для моего отъезда бумаги, она сделала все молча, поджав губы, а потом, когда я забирал с дачи вещи, пихал барахло в брезентовый мешок и уже уходил, она догнала меня на дороге и прокричала шепотом мне в лицо:
   – Дурак ты, никакой Америки нет! Ее нет, нет, нет!..
   На усыпанной листьями грунтовой дороге, знакомой до каждого камушка…
   – Ну, в крайнем случае, нет! – я разозлился на Ксантиппу. – Зато есть матушка Россия, совок этот твой, Земля Октября, где всегда будут голодать пенсионеры, гибнуть в мирное время солдаты, а прогрессивная интеллигенция будет вечно ссать, выслуживаться перед властью и стучать друг на друга. И ничего никогда не изменится. Думаешь, ты страну любишь? Ты свою дачу любишь. Елку с березкой и сыроежки под яблонями.
   Тут кто-то вошел и сказал, что кто-то пришел, и я вышел и как-то забыл Ксантиппу в холодной комнате, а когда вернулся, ее уже не было, я заглядывал в комнаты, в огромную ванную-сортир с толчком на возвышении, выходил на лестницу…
   Набрал ей домой. Ее не было.
   Мама Ксантиппы красивым голосом учительницы английского из бывших артисток выразила восхищение моим отъездом и посетовала, что Ксения ничего не понимает и не хочет никуда уезжать. Чего ждет, на что надеется Ксения? Непонятно…
   – Ну что же, Костя, я искренне желаю вам счастья и удачи во всем. Уж там-то вы сумеете простроить себе достойную жизнь. Я целиком и полностью на вашей стороне, Костя. Всего вам самого доброго. Счастливого пути.

   Захотелось никуда не ехать…»

   А я вышла из коммуналки и решила пройтись, ходила по городу и все никак не могла представить себе, что Число больше никогда в жизни не увидит вот этого поворота Яузы и белой стены монастыря на откосе.

   Следующий день был пасмурный, теплый, апрельский. В светлом вечернем небе иголка-самолет тянул за собой белую нитку-след, прошил оконный переплет, и дальше, дальше, выше…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация