А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 17)

   Чинить, рихтовать «козла» отогнали в Балашов, а мы зависли в охотничьем домике.
   Книг там не было вообще. Убирать приходила худенькая старушка с лицом спившейся красавицы, тетя Поля. На руке у нее была татуировка «ПАЛИНА».
   Бедный дядя Юра волновался, что я могу рассказать о случившемся начальству. Не бойся, дядя Юра, все будет хорошо, я не расскажу!
   На областном радио в передаче «На крючок» трудился корреспондент по имени Леша, похожий на грустного волчка из мультфильма «Сказка сказок», с большими светлыми глазами в пушистых ресницах. Люди со всей губернии писали ему о наболевшем, вроде «у нас протекает унитаз, помогите!». И он должен был разбираться. Еще он сочинял песни и пел под гитару. И немилосердно «злоупотреблял». Мы подружились, стали переписываться.
   Вдруг Леша принялся сочинять для театра, и довольно бойко. «Что может быть в театре интересного?» – недоумевала я.
   Стал приезжать в Москву по драматургическим делам. Подружился с моей мамой.
   Прихожу однажды домой, они сидят на кухне, мама что-то увлеченно и артистично рассказывает, а Леша уже основательно набрался и тайком подливает себе в рюмку под столом.
   Словом, он так «набуздякался», что пришлось уложить его спать. Утром всем надо было на работу – маме в архитектурный институт, мне – на Мосфильм. Чтобы наутро он не комплексовал, я оставила ему в подарок красивый календарь и большую чашку брусничной воды – облегчить его физические страдания. Вернувшись со студии домой, Лешу-волчка я уже не обнаружила. Через некоторое время пришло от него письмо в конверте с надписью «Трезвость открывает двери в мир прекрасного». Леша писал, что, устыдившись, «зашился».
   Мы долгие годы исправно переписывались по почте, письмецами в конвертиках, и дружим по сей день.
   Леша-волчок стал степенным, трезвым и маститым Алексеем Ивановичем Слаповским.

   Когда деньги у нас, студенток, кончились окончательно и бесповоротно, но надо было еще некоторое время проболтаться в Саратове, мы переселились на старый, 1895 года выпуска, пароход, пришвартованный на Волге. Ночлег там стоил сорок копеек. Зеркала в золоченых рамах, таблица «огни и знаки судов» на стене. По вечерам сидели на палубе и смотрели, как зажигаются огни на реке. На корабле был весь штатный инвентарь и даже настоящий капитан – дядя лет сорока с дочерью, десятилетней девочкой в тельняшке.
   Все по-настоящему, словно корабль вот-вот отправится в путь.
   По утрам папа-капитан заботливо расчесывал дочкины долгие светлые волосы, и девочка всякий раз говорила, что выпавшие волосы надо непременно сжечь, нельзя выбрасывать, а то птицы их унесут, станут из них вить гнезда, а у человека будет болеть голова.
   Просто какие-то рассказы Паустовского…

   Саратов и телевизионная практика стали для меня бесценным опытом.
   До сих пор с восторгом и благодарностью вспоминаю эти шесть недель. Именно там, в Саратовской губернии, во время поездок по степным колхозам и маленьким купеческим городкам у меня возникло ощущение огромной и разной страны, спокойно живущей свою жизнь, независимо от директив, основных направлений и прочих «заморочек» партии и правительства. У начальства одни задачи, у народа – другие. Одним надо успеть обтяпать свои дела, будь то нажива или карьера, другим – выжить в условиях, для выживания не предназначенных. И они, эти задачи, никак не пересекаются. И так было и будет всегда. «Нам не страшны!..» Ни перестройка, ни глобализация.
   Живем себе дальше, товарищи!
   Саратов, город моей юности, я не забуду никогда. Спустя лет двадцать я оказалась там по театральным делам – неузнаваемо. Вообще другой город. А тот Саратов куда-то подевался, исчез.
   Мы были на зимних каникулах, когда грянул Карабах.
   Азербайджанская студентка киноведческой мастерской звонила однокурснице-москвичке, чтобы она спросила у армянской студентки, будет ли та разговаривать с азербайджанкой, и вообще как себя теперь вести.
   Надо честно сказать, что с национальными проблемами в Орденоносном все было гладко, не придерешься. При том гладкость эта была настоящей, естественной – вьетнамцы, монголы, африканцы, латиносы, арабы и мы, многонациональная советская молодежь, жили «душенька в душеньку».
   Начавшиеся в стране этнические конфликты были для нас чем-то далеким и неожиданным.
   В актовом зале, под покосившимся транспарантом, собрали большое собрание по национальным вопросам. Пришли старейшины, живые классики.
   Тамара Федоровна Макарова поделилась опытом:
   – А в нашей мастерской давняя традиция – в начале первого года обучения мы устраиваем кулинарный праздник знакомств, ребята готовят свои любимые национальные блюда, угощают друг друга… Это сближает…
   Моя мама училась после войны в ее мастерской. Посреди репетиции Тамару Макарову могли подозвать к телефону в ректорат, она возвращалась и говорила:
   – Товарищи, репетиция окончена, только что звонили от Лаврентия Павловича, у него званый вечер, я должна помочь принять гостей…
   Сумасшедшая рыжая старуха в пустом деревенском доме шуршит черно-белыми фотографиями. Нацепляет очки. Это кто? Кудрявый, бородища черная… А вот с косичкой девчонка… А этот глазастый? Не помню… Надо вспоминать… Учились вместе где-то чему-то? Ну да, еще осень была всегда… Осень и собрание…

   Стриженная как новобранец первокурсница в матросской курточке из синей фланели (куплена в Военторге по цене пять рублей шестьдесят пять копеек), бывший несносный ребенок, будущая сумасшедшая рыжая старуха, садится у метро в автобус, набитый битком, издалека кажущийся темным от стиснутых пассажиров, многие везут саженцы… Осень…
   Или идет пешком от метро, переходит городскую реку через мост, в этом районе, далеко от центра, река еще не стиснута набережными, травяные берега…

   Из однокурсников больше всех я дружила с Магди, направленном учиться в Москву коммунистической партией Ирака. По национальности он был курд, партизанил, даже родился в партизанском лагере, точный возраст его был неизвестен, в анкете значился год рождения и в скобках «плюс минус три».
   – Иракские коммунисты мне сказали, будто в Советском Союзе такой уровень коммунистической морали, что деньги не имеют никакого значения, – озадаченно сетовал он.
   Мы с ним пытались вместе сочинять сценарий. Дар у Магди поэтический, лирический, идущий вразрез с жесткими политическими темами, за которые он брался, сын своего многомиллионного, находящегося в хронической заднице народа. Показывал фотографии друзей – много светловолосых, голубоглазых. А вот заснеженные горы, идут парни с автоматами, вместе с ними собаки, совершенно русские дворняги.
   – Это около нашего лагеря в горах.
   Когда начались занятия по научному атеизму, адепт Заратустры Магди был очень недоволен:
   – Будут говорить, что Бога нет, – нехорошо.
   Преподавательница не пришла, так как сломала ногу.
   – Ага, «Бога нет», – подметил Магди.
   К слову, преподавательница научного атеизма вполне могла бы преподавать Закон Божий. Зачет проходил так:
   – Нагорную проповедь читали? Рассказывайте…
   Если расскажешь без запинки – зачет.

   Женя Волков со станции Абрамцево, тоже однокурсник, паренек маленького, «гномского» роста, с огромными светлыми глазами и черной бородой. Форменный гном. До ВГИКа успел поучиться и на филфаке, и в авиационном. Писал нежные детские сказки или жесткие, страшные армейские истории, в те годы совершенно «непроходимые». Однажды позвонил мне:
   – Слушай, это самое, ну, в общем, сколько времени?
   – Полвосьмого, а что?
   – Ничего, ладно, давай, пока.
   Через несколько дней дает мне листочек:
...

«Я хотел сказать вам „люблю“,
Но спросил вас, который час…»

   Пил Женя Волков конкретно, в пьяном виде становился невыносим.

   В мастерской Киры Константиновны Парамоновой учился Гриша Галич. Вот уж действительно – совпадение. «А жена моя, товарищ Парамонова, находилась в это время за границею», – пел Гришин папа.
   Гриша как две капли воды похож на отца. Фамилия у него другая, какая-то двойная, украинская. Аркаша Высоцкий тоже учился в этой мастерской – в тулупе нараспашку, со стаканом крепкого кофе в руке бороздил коридоры Орденоносного. В этой же мастерской училась дочь секретаря парткома института, Настя – милая круглолицая девушка с длинной косой.
   – Ты член комитета комсомола и часто там бываешь, знаешь, где что лежит, – однажды обратилась ко мне она. – У меня к тебе просьба. Укради, пожалуйста, мою личную учетную карточку. И сожги.
   Встретив мой недоуменный взгляд, прибавила:
   – Или, если хочешь, вместе сожжем.
   Я ничего не понимаю.
   – Я собираюсь выходить замуж за нашего выпускника, – она называет имя и фамилию юноши, – а он вскоре будет рукополагаться. Нехорошо же, если у священника жена – комсомолка.
   Вгиковская фантасмагория!
   Благочестивая будущая матушка подбивает приятельницу совершить кражу. Жена священника – комсомолка! Ай-яй-яй! А то, что она дочь секретаря парткома – ничего, «проканает»?
   Никакую учетную карточку умыкать я не стала.
   О дальнейшем развитии семейной жизни милейшей Насти мне ничего неизвестно. Должно быть, вышла замуж за кого-то другого, поскольку первоначальный кандидат теперь авторитетный монах в сане архимандрита, возглавляет один из московских монастырей.
   Прекрасный мир, необыкновенные, редкостные времена, полные невероятных превращений и чудес…

   Мне казалось, что Число подружится с Магди. Я пригласила Число на просмотр студенческих работ, и он их так смотрел, вполглаза, с таким видом, что вот, мол, он бы и сам гораздо лучше фильмы наснимал, просто есть дела и поважнее. Ну, как обычно. Потом сидели с Магди в курилке, о чем-то болтали.
   – Душа-парень твой Магди, – смеялся потом Число. – Поэт, филососф, а у самого руки по локоть в крови…
   – Ты что?..
   – Ну, привет! – совсем развеселился Число. – Он же партизан, борется за государственность курдов. Поезда взрывал, людей мочил направо и налево, профессиональный террорист. Вот это я понимаю! А вы все на собраниях голосуете. Да ничего тут никогда не будет, все игры в дозированную свободу, мы на факультете решили журнал свой издавать, нас прикрыли мигом, мне теперь наркоту шьют, чтобы посадить… Вот тебе и журнал… Мама уже на человека не похожа, Федьку-командира просила со мной поговорить, Новый год вместе встречали с Федькой, и он все бубнил что-то… «Брось журнал да брось журнал, получи диплом да получи диплом… Как истинный патриот и верный сын обновляемого Отечества ты не должен огорчать маму…»
...
МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯПЯТОЕ БАТЮШКА ДУМАЕТ ПРО ДРУГА
   «Дашенька!..»
   (Вспоминает вдруг батюшка.)
   «Желтый череп на буфете. Дашенька. Встречали Новый год у Числа, и Комиссар была, на ролях любимой девушки Числа, сам и познакомил, нечего ныть теперь, я ему морду бил, а потом ничего, помирились. Новый год, сидели на веранде, топили камин, пили мандариновую чачу, орали под гитару песни БГ и танцевали. Число довольно быстро назюзюкался и вальсировал с Дашенькой.
   И все хохотали.
   Да, мандариновая чача, ну конечно, точно, потому что перед этим несколько месяцев, часть лета и осени, болтались в Абхазии на пасеке. Вот жизнь была! Выпили лишнего, сели в поезд и поехали к друзьям в Тбилиси. А те как раз уезжали на пасеку в Абхазию, и мы с Числом сели к ним «на хвоста». Бывает такая стадия опьянения, когда все получается. Лето, самое начало восьмидесятых, билетов никуда не достать, а мы вписались в поезд. Утром проснулся – мама, где я? Куда я еду? В конце концов, оказались на пасеке в горах.
   Туда еще дикторша приезжала, с центрального телевидения, из передачи «Спокойной ночи, малыши». С компанией здоровенных мужиков, грузин. Чисто, миль пардон, на блядки. Но в темных очках. А мы с Числом такие заросшие, бородатые, в робах. Она думала, мы дикари какие-нибудь. И мы с Числом ее напугали. Мы вдруг сказали на чисто русском языке:
   – Спокойной ночи, ребята! Ваф!
   Как эта собака детская, из передачи, Филя.
   И она тут же смылась, дикторша.
   Я раньше уехал, а Число там был почти до Нового года и приехал с мандариновой чачей в бутылях.

   Наутро после Нового года он взял старый чемодан, пошли, говорит, навестим Сироту, Новый год все-таки, надо людям приятное делать. Пришли в соседний поселок, встали под окнами, Число позвал:
   – Ксантиппа!
   Из окна высунулась замотанная полотенцем голова и сердито сказала:
   – Я голову помыла, сейчас простужусь из-за тебя, и вообще – отстань, мне заниматься надо.
   И Число открыл чемодан, а там – мандарины. Полный чемодан мандаринов! И с похмельной сосредоточенностью стал выкладывать ее имя – мандаринами на снегу.
   Так это она и была. Типа писатель. Тогда-то я ее и видел. Нет, не тогда. Я и лица-то не разглядел – мельком, быстро, и мои минус шесть к тому же.

   Число, Число… Друг детства… Нечужой человек, что и говорить. Ты прости меня, Число. А за что? За то, что я, в конце концов, на Ане женился?
   Так это потому что тебя дома не было…
   Это вот как было.
   Коньяк стоял в платяном шкафу. А на столе – натюрморт. Это папа у меня промышленный архитектор, а мама преподавала в Строгановке, готовила абитуриентов на дому. Ученики на дом приходили, натюрморты чтоб были. Красивый тогда был натюрморт. Я сел так сбоку, чтобы его не попортить, и стал пить коньяк. И на телефон таращился, хотел позвонить Числу – у него мой диск был, «Стенка» пинкфлойдовская. Этот диск мне не нужен был, просто я все никак успокоиться не мог, что вот, Костик и Аня-Комиссар… Таращился на телефон, очень хотелось позвонить, но изо всех сил старался не звонить. И позвонил. Комиссар говорит, нет его дома, а диск вот он, заезжай ко мне на Арбат, а то я никуда не могу высунуться, с младенцем сижу. Ну ладно, заеду на днях. А сам дальше сижу, коньяк пью, сбоку от стола, чтобы натюрморт в сохранности. И выпил коньяк. Весь. На нервной почве. И натюрморт съел. Мама приходит… Скандал, короче. Я хлопнул дверью и ушел. Спустился в метро. Там меня милиционер остановил и так по-дружески, человечно сказал: «Иди отсюда, парень, а то еще под поезд свалишься». Я выполз наверх, деньги пересчитал, на такси. Хотел к своей Машке поехать, но не смог выговорить «Открытое шоссе». Сказал «Арбат». Арбат – легче выговорить. И поехал к Комиссару, диск забирать. Она говорит, так и так, он ушел. От жены с младенцем ушел. Проблемы с милицией из-за наркоты, в бегах. Нету его. А диск вот, забирай. Комиссар мне кофе сварила, сидели, болтали, остался ночевать, утром сходил на молочную кухню. Так и живем… Больше двадцати лет уже…»
   Нет, стоп.

   Между «сходил на молочную кухню» и «так и живем» было еще минут десять или пятнадцать.

   С бутылочкой заветного детского прикорма в руках Командир возвращается в коммуналку и застает Комиссара тихо и страшно рыдающей. Комиссарское тело колотится от безмолвных рыданий, она издает глухой вой, и Командир сперва даже робеет. Какой все это мрак. Брошенка, мать-одиночка, родила ребенка, без брака, какая пошлятина, тоска, грязь, мрак… Черные мысли в голову лезут, самые черные мысли, и если бы не этот несчастный ребенок… А ведь Комиссара вырастила бабушка, сестра и дочь расстрелянных священников, она крестила Комиссара в младенчестве, и та пообещала умирающей бабушке быть благочестивой, покончить с комсомолом, обвенчаться с Числом…
   Командир слушал и смутно припоминал давний скандал у родителей, когда его прабабка по отцу, сердитая черноглазая старуха, обманом выкрала его, трехлетнего, у родителей, и увезла на несколько дней в Курган, чтобы крестить во Владимирском соборе, где испокон веков крестили детей их славного казацкого рода. Вот крику было! Бабушка и дедушка со стороны мамы, непролазные коммунисты, пили валокордин стаканами…
   Комиссар стоит у окошка, лицом к комнате, а Командир утешает ее, глядя в окно.
   В доме напротив снимают с торца огромный старый плакат, где раньше были крестьянка с колосьями, рабочий с кувалдой и очкастый чудик с тубусом. Остается последний квадрат…
   – Комиссар, в смысле, Аня, – говорит Командир. – Давай поженимся.
   И чтобы она поверила, что он это серьезно, без приколов, без дураков, что он никуда не денется, не убежит, что у него нет проблем с наркотой, чтобы она поверила, Командир берет на ладонь ее теплый, маленький, тусклого старого серебра крестик и целует. Вдруг, ни с того ни с сего, хотя никогда в жизни этого не делал и даже не знал, не представлял, как это и зачем…
   Поднимает голову и видит в окно, что торец соседнего дома свободен, пуст, и там, где был последний квадратик – окошко, оно открыто, и вылетают оттуда белые бумажные самолетики, много-много, как будто люди всю жизнь только и делали, что складывали самолетики, надеялись и ждали, что в конце-то концов их окошко откроется.
   Дождались.

   Ну вот. И дальше начинается «так и живем».

   Эй, товарищ! Чуешь ли ты светлый ветер перемен? Видишь ли новую зарю над Москвою? Слышишь ли торжественный звон колоколов?
   Это Командир и Комиссар венчаются у Николы в Хамовниках!

   «Комиссар потом говорила, что окончательно полюбила меня за храбрость. Что я, Командир, не побоялся обвенчаться в открытую, послал весь этот комсомол, распределение, положительные характеристики. Вот Число, ему всегда по барабану было такое, его вроде выгнали из комсомола, когда у него начались все эти расклады с подпольными журналами, но венчаться он все равно не стал. Даже в загсе не записывался. Но это он по другим причинам. По каким-то другим, нам не ведомым…
   А Число… ну, что Число? Он потом вернулся. Вечером однажды. Мы как раз ужинать в комнате сели жареной картошкой, ее мало было, картошки, и тут – здрасьте. Ну да, у него же ключи оставались, от входной. Кто-то ему сказал, что мы с Комиссаром вместе, потому что он совсем не удивился, попросил разрешения кое-что забрать и рылся в нижних ящиках старого шкафа.
   Комиссар встала из-за стола и стояла, пока он не ушел.
   Число спрашивал про общих знакомых, говорил, что только что вернулся с Севера, какие там чудесные народы и олени, и что скоро опять уедет…
   Вытащил из шкафа старый толстый свитер и комкал в руках, стараясь запихнуть в сумку. Молния не застегивалась. Комиссар молча нашла ему пакет.
   – Ну, давайте, люди, – подняв голову от сумки, сказал он.
   Я вышел в коридор, проводить его. Вдруг начал говорить ему что-то такое, что он все равно мой друг, что мы росли вместе, и нам надо сейчас расстаться на какое-то время, чтобы потом мы могли хорошо, легко, по-другому встретиться. Что я ему друг и он может всегда на меня рассчитывать.
   Он шнуровал ботинки, пока я нес эту дружественную пургу. Когда он разогнулся, я увидел, что он смеется, просто давится от смеха, губы кусает.
   И мне захотелось его убить.
   Но он ушел, не простившись. Только влажные следы от ботинок остались… И я на них тупо смотрел…

   Надо было все равно попрощаться с ним за руку?
   Вернуть?
   Усадить за стол?
   Ушел…
   Вернулся и сразу ушел, уже насовсем. Комиссар хотела плакать, но стеснялась, думала, что я обижусь, мол, плачет по какому-то беспутному забулдыге, который даже на сына-то не посмотрел. Вася спал в кроватке за ширмой, и Число ни малейшего движения не сделал в ту сторону, чтобы взглянуть. Комиссар не заплакала, чтобы я не обижался.
   Больше мы его не видели.
   Плакат на соседнем доме висел уже другой, это окошко торцевое, из которого вылетали самолетики, снова заслонили, теперь рекламой речного пароходства.
   Говорили, что он продолжал куролесить, работал то в театре, то в цирке, то в зоопарке, даже помощником капитана плавал, ходил на «Ракете», Тишково – Михалево – Хвойный бор – Зеленый Мыс – Речка Черная.
   Каждое утро я смотрел на плакат, и думал, как он там, на «Ракете». Говорили, что на самом деле он там никакой не помощник капитана, а платный мужчина. Врут, небось, злые языки. Много ли можно заработать между остановками?..

   Так что можно сказать, суммируя случившееся, что ничего страшного не произошло – Число оказался этаким крюком на жизненном пути, небольшой загогулиной.
   Ничего не случилось.

   Если, конечно, не считать, что теперь он помирает на чужбине, в одиночестве, от проклятущих наркотиков… Или просто потому, что пора пришла…
   Надо было его тогда покормить, дать жареной картошки, вот что… До сих пор думаю об этом…»

   Выйдя с Арбата, от Командира и Комиссара, от Феди и Ани и ихсвоего сына Васи, Число не знал, куда идти, потому что идти было некуда, и он долго-долго ездил, сначала на метро, потом вышел на Таганке, ходил пешком, сел на трамвай, и ездил, ездил, туда-сюда, все проезжал по Андронниковской площади, мимо белого монастыря, и река (не наша речка, а другая, городская река) все смотрела и смотрела на одинокую сутулую фигуру в опустевшем, прозрачном трамвае…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация