А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 15)

   – Ага, жди, – огрызается Число. – Выйди вот на Красную площадь и читай. Тут же ценители набегут. В штатском…
   – Да погодите вы, – мирно говорит Миша. Он единственный совершенно трезвый. – Будет вам все.
   И стихи любые напечатают, и концерты, и картинки, и музыку играй какую хочешь…
   Никто не верит.
   – Я вот хочу на Пасху всю ночь ходить по Москве, из храма в храм, – говорю я, меня «заедает», что недавно не пустили на Пасху в храм, коодовцы стояли, пропускали старушек, а молодежь нет. – Но этого никогда не будет. Вот этого уже точно не будет никогда-никогда.
   – Да будет, будет… – улыбаясь, говорит Миша, крутя в руках бумажки, непрерывно складывая самолетики. – Такое будет, чего мы даже себе вообразить сейчас не можем…
   Вот так оптимист! Значит, он и на окно тоже надеется, что вот в один прекрасный день плакат отдерут, и он выпустит весь свой бумажно-воздушный флот в освобожденное окошко…
   Является в дугу пьяный Саня с чайником, полным воды.
   – Посла нету дома, – сквозь гомон объявляет он. – Посол уехал в Загорск, на богомолье… Зато там мент один в будке, Валера, во такой парень, из-под Таганрога… А на Николопесковском трубу прорвало, воды – залейся…
   – Ну, ставь чайник, – велит Миша.
   – Душно как, – говорит кто-то. – Как вы тут, без окна…
   – Вот не надо этих намеков! – громко возмущается Число. – На нашем торце висит плакат! И мы гордимся этим! Это большая честь для нашего «флэта»! И никакие там эти ваши окошки и свежий воздух нам просто ни к чему! Правда, Миша?
   Миша кротко улыбается.
   Пора домой.

   Уходя, замечаю, что рядом с Мишиным стулом – костыль, и одной ноги у него нет, до самого бедра.
   Самолетики…
   Беру зачем-то один с собой.

   Саня провожает меня до Садового, на троллейбус.

   И из этого оттаивающего города, где на бульварах деревья стоят по колено в воде, но у деревьев не бывает колен, и вода доходит им до той высоты ствола, где у человека обычно колено, – переулками, проходными дворами, там спят усыпанные многими поколениями тополиных листьев старые автомобили, арками и подворотнями, к метро, на станцию «Ботанический сад», травяным берегом Яузы я попадаю в первое сентября этого же года, в актовый зал Института кинематографии, на вручение студенческих билетов…

   На последнем из творческих экзаменов, собеседовании, сидел Евгений Иосифович Габрилович. Увидев мою фамилию и отчество на экзаменационном листке, он перво-наперво спросил:
   – Ну, как там ваша дача? Я ведь тоже этот дом купить хотел, но ваш папа задаток быстрее привез.
   И собеседование пошло как-то душевно, едва ли не по-соседски.
   (Целую Вас, критик по имени Андрей, любитель творческих династий!)
   Мы обожали Евгения Иосифовича! В последнее время он уже совсем плохо видел, и работы надо было читать ему вслух, приезжая в Дом ветеранов кино в Матвеевское.
   – Что, деточки, – ласково говорил он, – не знаете, как разговорчик между персонажами поестественней завести? Посадите их поудобней, дайте в руки жареную курочку…
   Может, именно согласно этому совету у меня в пьесах герои постоянно жрут и пьют.

   Мы с Катей Светловой поступили в институт лучше всех, набрали максимальные баллы. Чудной институт – там встречаешь тех, с кем обучался в детском саду, бывших узников литфондовского детского сада. (Опять целую Вас, мосье Андрей-фамилии не помню, «губами в лицо» Вас целую!!! Чмок-чмок. Мпыц-мпыц.)
   И детский сад смешной, а уж институт и подавно…
   Мы с Катей набрали по тридцать девять с половиной баллов из сорока возможных – пятерки по всем вступительным плюс аттестаты по четыре с половиной. Одной из нас, достойнейших, полагалось торжественно принять от пятикурсников символический студенческий билет. В этой связи с нами, с каждой по отдельности, беседовал проректор по учебной работе Корытковский.
   Побеседовав кратко со мной и повертев в руках наши с Катей личные дела, этот седой дядя сказал кому-то из своих соратников, находившихся тут же:
   – Да, но вот видите, тут что, а тут, наоборот, вот что, смотрите. Думаю, получать студенческий билет будет Драгунская.
   Что он там такое сравнивал в наших личных делах – непонятно, скорее всего национальность. Катя была записана по своему папе грузинкой, а я – русской, по маме, меня и сочли наиболее безукоризненной.
   Это было самое начало, мне словно дали понюхать, куда я попала.
   Итак, в актовом зале на пятом этаже, под покосившимся красным транспарантом «С праздником вас, дорогие товарищи!» при скоплении всех первокурсников и институтской администрации усатый пятикурсник с режиссерского факультета дал мне тяжеленный фанерный студенческий билет, который тут же захотелось куда-нибудь поставить или положить. И нас, женскую часть первокурсников, отпустили до начала октября, потому что парни отправились на картошку.
   А нет, нет, парни – на картошку, а мы, первокурсницы сценарно-киноведческого, ходили на Ростокинскую овощную базу. Рубили кочаны капусты на длинных деревянных столах под навесом. Стук ножей, упругий, оптимистический хруст капусты, холодок, светлое, уже становящееся зимним небо…
   Пять лет в орденоносном ВГИКе, который мы называли «крупнейшая в мире кузница творческих кадров Бабушкинского района столицы». Примерно половина из пяти лет прошла на собраниях, под криво висящим транспарантом, поздравляющем дорогих товарищей с праздником.
   Вечный праздник!
   В Орденоносном шел нескончаемый ремонт, что-то белили, красили, таскали с места на место, долбили отбойными молотками… Из столовой всегда несло горелой рыбой. В фойе на пятом этаже зверски топотали актеры – танцкласса в институте не было, и фойе оборудовали хореографическими «станками». Особенно хорошо под топот актеров, разучивающих зажигательный танец, смотреть программу по немому кино.
   Здесь, в Орденоносном, после войны училась моя мама, в мастерской Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. Ее однокурсники – Нонна Мордюкова, Инна Макарова, Вячеслав Тихонов и другие известные актеры.
   Тогда, в середине восьмидесятых, высказывание Ленина про кино как важнейшее из искусств было еще в большой чести. Идеологическая муштра в Орденоносном стояла страшная.
   – Кто не будет хорошо отвечать на политинформациях, тому будем ставить двойки по мастерству, – без обиняков предупреждал декан актерско-режиссерского факультета.
   Теперь, в конце «нулевых», многие молодые критики нашей бескомпромиссной и бичующей «Новой драмы» очень напоминают мне этого пожилого чекиста в отставке. Только наоборот, навыворот, «вверх тормашками». Не пишешь про гомосексуальный инцест на помойке – никуда ты не годишься как автор. Это теперь, вместо покорения Енисея и молодежной стройки, признак идейной благонадежности.
   Но сейчас не об этом.
   Ну, другие мастерские еще как-то пытались увильнуть от муштры. Но мы-то, бедняжки, попали в заботливые руки Леонида Николаевича Нехорошева, пламенного коммуниста, бывшего главного редактора «Мосфильма»!
   «Свезло», одно слово…
   В других мастерских педагоги называли студентов по именам и в большинстве случаев на «ты».
   Людмила Кожинова, жена Валентина Константиновича Черныха и второй педагог в его мастерской, к праздникам чисто по-семейному, по-родственному подкидывала иногородним нуждающимся студентам деньжат.
   Марлен Мартынович Хуциев, живой классик, гений, на простое «здрасьте» не только ответит – остановится, спросит, как живешь, что пишешь…
   – Какой хороший ваш Марлен Мартынович, – заметила я как-то одному парню из его мастерской. – Мимо не пройдет, чтобы словом не перемолвиться.
   – Просто он пройти мимо девушки не может, физически, – внес ясность добрый студент.
   Нас в мастерской называли на «вы», по фамилиям и «товарищами».
   По пятницам, в день мастерства, политинформация. Попробуй не подготовься, ха-ха…
   Первые политинформации проходили в напряженном молчании. Пересказать передовицу из газеты были способны только вчерашние школьницы – мы с Асей Кавториной и Леной Зуевой. Студенты постарше, успевшие где-то поработать или поучиться в менее идеологически заостренных заведениях, уже отвыкли от этой муштры и недоверчиво косились на мастера:
   – Вы что, серьезно все это?
   В стране шла свистопляска с вождями («У вас есть билет на похороны генерального секретаря? – У меня абонемент».) – бедная деканша, бородатая старушка Екатерина Николаевна Заслонова прямо на собрании, при всем честном народе, запуталась в вождях и назвала «кратковременного» Черненко Константином Андроповичем, от чего студенты чуть не упали.
   Нашу однокурсницу Наташу Толмачеву Нехорошев очень уважал, очевидно, за классовое происхождение – она была издалека и работала в артели тигроловов в Уссурийском крае.
   – Наташа, вы почему не пошли на встречу с Габриловичем? (Или еще на что-то важное и интересное.)
   – Делов много было, – степенно отвечает Наташа. И все в таком духе.
   В конце концов, кто-то из педагогов соседних мастерских, кажется, Кожинова, однажды сказала ей:
   – Давайте как-то поорганизованней, повнимательней, не забывайте, что вас приняли только для поддержания классового состава студентов, чтобы здесь учились не одни Феди Бондарчуки и Валеры Тодоровские…
   Наташа Толмачева, человек от природы очень одаренный и неглупый, обладала какой-то звериной, народной ненавистью к правящей партии и все пыталась докопаться до Нехорошева, заставить его признать, что он тоже нормальный человек, все понимает.
   – Леонид Николаевич, вот вы Достоевского сильно уважаете, – заводит как-то на мастерстве Наташа. – Про слезинку ребенка, наверное, читали. А у нас в Сибири дети в интернатах впроголодь живут, там маргарин по карточкам. Это как же? Ведь уж скоро семьдесят лет советской власти.
   В ответ пространная демагогия и заключение:
   – Я, товарищи, все равно верю в победу коммунизма, как верят христиане во второе пришествие Христа.
   От кого-то мы случайно прознали, проведали, как-то это просочилось, что наш несгибаемый Леонид Николаевич смолоду дружил с Тарковским, поддерживал его, когда был на посту главного редактора «Мосфильма», и даже писал вместе с ним экранизацию романа «Идиот».
   – Леонид Николаевич, – попросил однажды казах Алишер Сулейменов, умевший быть простодушным «обаяхой». – А расскажите про Тарковского…
   Мастер насупился.
   – Тарковский, товарищи, предал Родину. Мне бы не хотелось говорить о таком человеке…
   Вторым мастером была Наталья Анатольевна Фокина, умная, доброжелательная, интеллигентнейшая женщина, супруга Льва Александровича Кулиджанова, прекрасного режиссера времен «оттепели». Все они были родом из Тбилиси, знали друг друга едва ли не с детства. Но теперь, будучи нашими педагогами, они не могли найти общего языка, между ними существовали некие разногласия, причины которых мы не знали. Откуда-то с третьей стороны, через старших общих знакомых выяснилось, что Фокина и Нехорошев не разговаривают между собой, что называется, «по жизни», не здороваются, но по вторникам и пятницам входят в нашу триста четвертую аудиторию, «здравствуйте, товарищи», и начинают нас учить.
   Чем с нами занимались? На кого учили? Непонятно.
   В мастерской Черныха растили крепких мастеровых. Кира Константиновна Парамонова лелеяла гениев. У Александра Александрова все писали кто во что горазд, и педагоги старались просто не мешать молодым авторам сформироваться.
   С нами же в основном занимались бесплодными поисками «положительного героя». Но где его взять, если в фильмах можно было демонстрировать только «борьбу хорошего с еще лучшим»? Мастер всегда спорил с нами не по творческим, а по идеологическим вопросам. В моих работах всегда вымарывались любые, хоть в две строчки, лирические отступления и метафоры, остроумные фразы и даже ремарки. Да, пожалуй, наклонности прозаика за пять-то лет из меня повыдергали начисто. К тому же количество поправок, делаемых мастером на полях моих работ крошечным огрызком простого карандашика, начисто парализовало меня, повергало в ужас. Мне проще было новый сценарий написать. Что я и делала. Наталья Анатольевна смотрела на меня с опаской: неужто опять новый текст принесла?
   Прозу «удалили», но способствовали развитию «писучести» и умению работать быстро.
   В первую сессию я, единственная из женской части нашей мастерской, получила «отлично» по специальности, и остальные тут же меня «залюбили» не на шутку. К сожалению, единства, товарищества у нас в мастерской не было. Здоровым соперничеством наши взаимоотношения тоже не назовешь.
   Несгибаемое притворство мастера, отсутствие взаимопонимания между педагогами и внутри студентов, жесткая идеологическая муштра – все это было каким-то тленом, вредоносной обстановкой. Наверное, поэтому наши студенты и педагоги безбожно пили, порознь, разумеется, но это было проблемой.
   Анатолия Яковлевича Степанова мы любили за естественность общения с нами. Разбирая последний фильм кого-то из советских классиков, совершенно изолгавшихся и впавших в маразм, он сказал честно, не ломаясь:
   – Дерррьмо, ребяты…
   Бедный Анатолий Яковлевич так запил однажды во время сессии, что мы не могли сдать экзамен, он просто был не в состоянии добраться до института, чтобы экзамен этот у нас принять. Другой, тоже милейший человек, являлся в аудиторию в таком виде, что смотреть было жалко.
   Зато уроков не задают и алгебры с физикой нету…
   А еще забавно сидеть за теми же, где много дерева, широкими партами, за которыми обучались и классики – Орденоносный не переоборудовали с довоенных времен. Хорошо смотреть по два-три фильма в день. Хорошо плавать в бассейне «Олимпийский», особенно приятна эта победа над собой – встать в семь, чтобы в полдевятого уже бороздить волны – и после бассейна, когда обычно «окно», пустая пара, пить чай в институтском буфете и болтать с кем-нибудь хорошим и интересным…
   И конечно, очень здорово, что со второго семестра уже дают творческий день – выходной, как бы для чтения и писания или собирания материалов. Лишний, кроме воскресенья, свободный день!

   Конечно же, еще с вечера по прямой – «Ботанический сад» – «Калужская». Проведать Округу, речку и лес.
   Выхожу на дорогу. Мимо проезжает дядя Зяма Гердт, делает мне рукой наше с ним условное «зям-зям-зям».
   Младший сын Журавских, белокурый ангел Данила, ходит по соседям:
   – Извините, пожалуйста, но дело в том, что дома абсолютно нечего есть, дайте нам хоть что-нибудь…
   Мишу недавно сильно избили и отобрали машину – говорят, кому-то сильно задолжал. Про наркодиллеров тогда никто знать не знал, кроме узкого круга «специалистов»…

   Елка и береза смотрят в окошко второго этажа «хитрой дачи», там льнут друг к другу два бледных худых тела, елка и береза знают, что ничего хорошего тут не получится, но молчат. Они деликатные.

   Число дремлет, Аня тихо, чтобы не потревожить, громыхает кастрюлями на кухне, варит грибной суп.

   «Не женился на Ане, а она все равно суп варит.
   Нельзя нам с тобой, Аня, жениться. У меня наследственность плохая. Дедушка левша. Но много работал на свежем воздухе. С обеих рук. Не надо было нам с тобой встречаться, Аня. А куда теперь деваться? В животе у тебя уже Вася. С Федькой, блин, разругался. Он мне морду из-за тебя бил. И надо же, всегда такой был шпиндель, я и не заметил, что он здоровый стал, выше меня, и ручища тяжелая… У меня еще диск его валяется, «Стенка» пинкфлойдская, отдать бы надо…»

   Из трубы «хитрой дачи» идет дым. Число приехал? Или Зоя Константиновна?
   – Здрасьте, а Костя дома?
   – Он спит, – тихо говорит юная жена, Аня-Комиссар. Какая она тихая, светлобровая, близорукая, и кто только такую в комиссары выдвинул, даже и в картошечные?
   – Не надо, не будите, потом как-нибудь…

   Число садится на кровати и смотрит в окно.
   «Вот, тоже… Друг детства плетется… Ладно, потом…»
   Смотрит на усыпанную листьями дорогу, верхушки елок и бледное небо.

Дальше будет все время осень
Лето кончилось навсегда…

   Число все издевался надо мной по поводу моей комсомольской активности.
   Во ВГИКе тоже существовала своего рода «дедовщина» – общественной работой, хождением на собрания и субботники занимались только младшие курсы. Нас с девчонками параллельного киноведческого курса просто «оптом» загребли в комсомольское бюро факультета. В основном наше бюро занималось тем, что прикрывало от гнева декана и администрации своих товарищей, прогульщиков и забулдыг.
   – Срочно вызывайте на бюро такого-то, прогулявшего восемь часов научного коммунизма, – говорит декан Заслонова.
   – Екатерина Николаевна, он не комсомолец, ему тридцать два года.
   – Все равно! Вы должны воспитывать своих товарищей, вы же бюро!
   Нахожу в курилке нашкодившего старшекурсника – страдающего от похмелья дядю тридцати с лишним лет.
   – Сережа, тебя велено вызвать на бюро и воспитывать. Если Заслонова спросит, скажешь, что с тобой разговор был.
   – Угу, – угрюмо кивает страдалец.
   Через некоторое время встречаю Заслонову:
   – Нет, вы, конечно, должны прорабатывать прогульщиков, но во всем надо меру знать…
   – Что такое, Катерина Николаевна?
   – Да вот, только что подошел ко мне этот, как его… Говорит, вы на бюро его до слез довели. Нельзя же так… Он взрослый человек, у него семейные сложности…
   Мы настаивали на том, чтобы снимать со стипендии тех, кто катастрофически не учится, и эти стипендии начислять нуждающимся, например Аркаше Высоцкому, у него и так сто детей и жена беременная. Мы также предлагали отчислять хронических должников и профнепригодных, невзирая на то, какие у них уважаемые предки. У нас в стране, к счастью, не кинематографический «всеобуч».
   – Совершенно верно! Прекрасная идея! – восхищалась администрация, оставляя все, как прежде.
   Очевидно, во ВГИКе даже такая «имитация бурной деятельности» была редкостью, потому что и с этой ерундой я умудрилась «допрыгаться».
   Однажды весной на большой перемене маэстро Нехорошев завел меня в пустую, свежевыбеленную аудиторию.
   – Мне нужно с вами серьезно поговорить. – Глазами без выражения он глядел на меня сквозь толстые стекла очков.
   Он вообще со странностями был. Однажды на занятиях я улыбалась чему-то своему.
   – Что смешного? – недовольно спросил меня мастер.
   – Я рада вас видеть, – нашлась я.
   – Прекратите эти издевательства! – мучительно искривил лицо педагог и выгнал меня с занятий.
   После этого на курсе стали считать, что я – его любимица, что он ко мне благоволит и чуть ли не «неровно дышит».
   Логика – не перешибешь.
   – Я давно за вами наблюдаю, мне очень нравится ваша активная жизненная позиция. Мы с товарищами посоветовались и вот хотим рекомендовать вас в ряды КПСС.
   Солнышко ломилось в окна, воробьи орали, по коридорам таскали взад-вперед белые гипсовые головы – ремонт на художественном факультете, где-то тренькали на фоно.
   От неожиданности я молчала.
   Мастер смотрел на меня пристально и тяжело, таким вот «неуставным», затуманившимся от нахлынувшего гражданского чувства взором.
   То есть приглашение в партию как объяснение в любви. Уже хорошо.
   Обещав серьезно подумать, я отправилась продолжать «учебный процесс».
   – Говори, что ты пока не чувствуешь себя готовой к такому серьезному, судьбоносному шагу, – советовали одни.
   – Ты что, надо немедленно вступать, это же такая редкость, что есть место для девушки-студентки. Там же нормы, разнарядки, в основном на пролетариат, – уговаривали другие.
   – Лучше не отказываться, – решила моя мама. – А то еще запишут куда-нибудь, возьмут на заметку.
   Да, попадалово…
   Моему папе, наверное, ничего подобного не предлагали. С ним все ясно: национальность еврей, место рождения город Нью-Йорк, на такого никогда не найдется разнарядки.
   В партию! Но я не хочу ни в какую партию. Вообще ни в какую. Мне туда не надо, извините. Так и сказать Нехорошеву?

   Однако и говорить ничего не пришлось. Все случилось само. Ангел-хранитель не дремлет!

   Один час пятничного мастерства, как водится, был посвящен политинформации. Зашел разговор об Афганистане. Кампания шла уже шестой год, и как говорится, «ежу понятно» было, что это за война, во что мы влипли и какими потерями это для нас обернется.
   Ежу понятно, но ежу не надо прикидываться, а пламенному коммунисту Нехорошеву – надо.
   Мастер пожелал обсудить последние новости с полей битвы.
   В военных аэропортах, а наша студентка Лена Зуева жила в Чкаловском, шел бесперебойный обмен живых парнишек на цинковые гробы. Выгружаются гробы, загружаются парнишки, авиация берет курс на юго-восток.
   (Муж Лены, военный летчик, погиб в Афганистане год спустя.)
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация