А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 14)

   – Что? А… Да, можно…
   – Батюшка, а в двенадцать машина за вами придет, в управу надо, главу администрации с Днем ангела поздравлять…
   – Да… Ну да… Конечно…

   Чай с антоновкой остыл, сделан медленный, большой круг по академическому поселку, и я осторожно захожу в лес, там гораздо темнее, и слышно, как журчит в овраге ручей…
   Костик идет мне навстречу.
   – Ну-ка сними меня, – не здороваясь, просит он и садится на поваленный еловый ствол у края оврага. – Смотри, сюда смотришь, тут нажимаешь. Смотри не напорти, сиротка.
   – Зачем тебе?
   – На память, – говорит он. – Каюк скоро лесу. Под дачи скупят. Снимай, что ли?
   – Под какие дачи? Что ты вечно?.. Дачи какие-то выдумал. Это наш лес! Кто его купит?
   Костик усмехнулся и сказал, глядя в объектив:
   – Вот гостей проводил.
   И добавил:
   – Мне весело…
   И еще раз повторил:
   – Мне весело, понимаешь, Сирота…

   «И Сирота отдала мне фотоаппарат и пошла своей дорогой, а я домой пошел. Надо было рассказать ей про дедушку, что он мне сказал, перед тем, как умереть, но я подумал об этом уже потом, когда дошел почти до своей калитки, до колонки, и пил ледяную шумную воду, наклонившись…»

   Ни о какой утрате леса тогда никто и подумать не мог. Какая-то возня с вырубкой деревьев началась только в начале девяностых, Маша Тендрякова под руководством Эльдара Рязанова бросалась под трактора…
   А еще лет через пять мы окончательно утратили лес. Он стал бывшим.
   Но откуда Число это знал? Как догадался?
   Тридцатая школа, наше родное красно-кирпичное гестапо, сгорела весной, когда мы были классе в восьмом или девятом.
   Утром позвонила Аня Мазурова:
   – Ты чего не в школе?
   – Так алгебра же, что сидеть, все равно ничего не понимаю. На историю пойду.
   – Можешь, впрочем, не торопиться. Школа сгорела.
   – Ань…
   – Приходи посмотреть. Все правое крыло. Подчистую.
   Смотреть я не пошла. Говорят, зрелище было сильное. Я опасалась, что нервы не выдержат и я начну плясать и прыгать от счастья на пепелище, что было бы нечестно по отношению к директору, милейшему Джону Николаевичу Родионову, который, под воздействием стресса читал собравшимся на пепелище стихи собственного сочинения, посвященные своей маме.
   Школу подожгли три девочки – Кузнецова, Скрябина и Васильева. Сначала они хотели сжечь только учительскую, где хранились журналы с оценками, а потом вошли во вкус.
   – Мы подожгли дверь учительской, поднялись на этажи и стали бить окна, чтобы тяга получше была… – сделала «чистосердечное признание» Лена Кузнецова, старшая из поджигательниц.
   На вопрос, почему не взяли в сообщники никаких особ мужского пола, Лена ответила четко:
   – Пацаны только всем растрепят, а сами забоятся.
   Благородный Джон Николаевич хлопотал, чтобы дело замяли и ее не отправляли ни в какое там спец-ПТУ. Родители Лены, шишки по торговой части, определили ее в техникум книжной торговли. Наверное, и техникум этот недолго простоял, «занялся зоренькой», потому что учеба, книги, любое печатное слово были этой волоокой коровообразной девушке категорически противопоказаны.
   А пятиклашек Скрябину и Васильеву, очень хорошеньких, этаких ангелочков, вообще никто пальцем не тронул. Они спокойно закончили восемь классов и только потом отправились в ПТУ, приобретать какие-то доходчивые, нужные людям профессии. Это опять все Джон Николаевич:
   – Мы их такими вырастили, нам с ними и заниматься.
   Слух о сгоревшей школе пошел по всей Москве.
   – Правда, что ваша тридцатая школа сгорела? – спрашивали меня еще несколько лет спустя.
   – Подчистую! – отвечала я. – Все правое крыло!
   И с удовольствием называла фамилии героинь, гордясь, что именно в нашей школе нашлись такие люди.
   О, славные и храбрые Кузнецова, Скрябина и Васильева! Хвала вам, девочки! Другие только грозятся, а вы – сделали!

   Директор Джон Николаевич был отличный.
   Однажды он специально вызвал мою маму на разговор. Предварительно мне попало – мама сразу начала как следует волноваться и долго допытывалась, что я такого отчебучила, наверняка участвую в подпольном журнале или пришел сигнал из милиции, что я хожу с волосатыми хиппи…
   А Джон Николаевич сорок минут ей втолковывал, что я удивительная и необыкновенная, каких мало, и что со мной надо бережно обращаться.
   От этого мама еще сильней рассердилась. Ведь удивительной и необыкновенной могла быть только она. Ну, в крайнем случае мой брат. Но чтобы я?!.
   – Это ты, значит, какая-то особенная? – подозрительно посматривала она на меня.
   Когда я стала сочинять и рассказывать по радио детские рассказы, в том числе и про школу, Джон Николаевич позвонил мне:
   – Здравствуйте, Ксения, это ваш персонаж говорит.
   Действительно, персонаж! Такого нарочно не придумаешь. Директору положено приходить к восьми утра, открывать школу, следить, как начинаются занятия, а потом, если нет его уроков, сидеть в кабинете, заниматься делами.
   Джон же Николаевич честно приходил в восемь, открывал школу, с трудом дожидался девяти и спокойно удалялся в ближайший кинотеатр «Мир», дремать на ранних сеансах.
   На замечание, высказанное ему кем-то из коллег, ответил резонно:
   – Что я вам здесь буду, за двести рублей пердеть в трубу?
   Ну, как не любить такого человека?!
   Джону Николаевичу было трудно в женском коллективе. Просто невыносимо. Иначе чем объяснить, что в школу стали стекаться педагоги-мужчины? У нас было какое-то неслыханное, рекордное количество учителей-мужчин. Петр Семенович преподавал литературу в пятых – седьмых классах.
   – Так, почему сидим, не работаем на уроке? Ну, давайте еще все штаны снимем и будем друг на друга смотреть…
   И другие «остроумные шутки» для малышей.
   Хорош был и биолог Валерий Евгеньевич, падавший в обморок от вида крови.
   Анонимки шли косяком.
   В конце концов Джона Николаевича «слопали», и он пошел служить на фабрику мягкой игрушки.
   Тоже – нарочно не придумаешь такое назначение.
   Пока Джон Николаевич преподавал у нас физику, все у меня шло гладко, он просто так ставил мне пятерки, за малейший невнятный «вяк», очевидно, из сочувствия к моей хваленой «необыкновенности и удивительности».
   Физика же, как и все другие науки с циферками, буковками и стрелочками, была для меня не просто темным лесом, а какими-то кромешными страшными джунглями.
   А физики и алгебры в старших классах было так много, что меня иной раз отчаяние охватывало.
   Маша Залыгина, моя подруга, внучка писателя-эколога Сергея Павловича Залыгина, посоветовала вообще бросить школу – для будущего писателя это очень полезно:
   – Вот в Ленинграде один парень вообще все бросил, не учился и не работал, а только писал стихи. Мне дедушка сейчас из-за границы его книжку привез – стихи просто гениальные! Его тут у нас никто не знает. Бродский фамилия…
   Но вот появился другой физик, Дмитрий Николаевич.
   Это был стриженный в кружок дядька лет под сорок, в черном сатиновом халате, чтобы мелом, что ли, не испачкаться, с очень тонким голосом. («Сорвал в школе», – сразу предупредил он нас.) Этим сорванным голосом он все равно постоянно на нас кричал. При том вне уроков он был совершенно нормальным человеком, разговаривал по-дружески, не поленился прочесть какие-то мои рассказики и высказал вполне адекватные мысли. Но прозвенит звонок – и все, начинается драма в жанре «пендык котенку». Крик, безумное красное лицо, истерика.
   – Ваши родители говорят, что вы гуманитарий, так как стесняются слова «идиот»!
   Бедную Верку Ильинскую, которую дома нещадно гнобили за плохие оценки, он застращал до того, что она просто заболела нервами – целыми днями рыдала, температурила, боялась идти в школу, а то там «Дмитрий вызовет к доске».
   Нервное расстройство – недуг заразный. Подхватила от учителя, воздушно-капельным путем.
   Дмитрия Николаевича куда-то «подвинули» из нашей школы после того, как он дал пенделя Яне Поплавской.
   Славная наша «Красная Шапочка» с малых лет снималась на всю катушку или работала на озвучке. И вот бедную крошку угораздило «с устатку» задремать на физике. После неудачных попыток разбудить начинающую звезду Дмитрий Николаевич, точнее, его раздрызганные нервы, не выдержали. Он подскочил к спящей ученице, схватил за шиворот и просто швырнул в сторону двери, напутствовав коленкой, то есть попросту говоря, дав несчастному ребенку пендель, поджопник.
   Вышибая своим, тогда еще совсем щуплым, телом тяжелую деревянную дверь, Янка сонно пробормотала:
   – Во идиот…
   И ушла.
   Секунд через пять до педагога дошло, что его обозвали.
   – Ах, идиот! – завизжал несчастный, подпрыгнул на высоту собственного роста и пошел крушить все на своем пути, кидать об пол массивные деревянные транспортиры, колбы и амперметры.
   Звонок его несколько отрезвил. И как-то постепенно он куда-то девался из школы.
   Мы с Лешей Ясуловичем рассказали при случае эту историю Наташе Грамматиковой, жене Владимира Александровича, маме нашего друга Егора.
   – Все ясно, – своим спокойным красивым голосом рассудила Наташа. – У этого физика какие-то задетые творческие амбиции. Может, хотел стать актером или что-то такое, но не вышло. В двенадцатой французской такая же химичка есть – ненавидит детей из артистических семей, целенаправленно сживает со свету моих мальчиков, Анечку Рыбникову и Егора Михалкова.
   Много позже выяснилось, что это правда, бедняга пытался поступить в какой-то творческий вуз, но потерпел фиаско, подался в учителя, и вот вам результат…
   А еще позже дошли слухи, что он получил инвалидность по «дурке» и уехал жить «на травку».
   Бывают ли вообще люди, которые сознательно хотят стать учителями? Мечтают? Ночей не спят?

   «Нет, в этой стране жить нельзя, – часто повторяла моя мама. – Отсюда надо бежать. Если бы я была помоложе, я бы горы свернула! Я бы непременно нашла способ уехать!»
   «В этой стране жить нельзя!»
   Имела ли она в виду очереди в магазинах или интуитивно связывала невозможность жизни с убитыми принцем и принцессами, по причине мученической кончины которых у нас действительно вряд ли что-либо сможет по-настоящему наладиться?.. Во всяком случае, в обозримом будущем.

   Прежде чем превратиться в Сумасшедшую Рыжую Старуху, Сирота, она же меньшая, поздний ребенок, девочка без щенка, прежде чем превратиться в старуху, совсем ненадолго превращается в стриженую девушку в синей матросской курточке, готовится поступать в институт…
   И вдова (ну, мама Сироты, так бывает), вдова начинает мероприятия по устройству Сироты в хорошие руки. Замуж.
   С медучилищем мама давно распрощалась и теперь работала в иностранном деканате МАрхИ. Ее стала обуревать идея фикс выдать меня замуж за иностранца. Она таскала меня по всем экскурсиям и мероприятиям, чтобы я с кем-нибудь познакомилась. Я же вообще как-то слабо интересовалась семейной жизнью. К тому же это ведь надо как-то кого-то полюбить? А как полюбить чужого дядьку, который по-русски-то еле-еле «волочет» и не вырос в тех же заросших сорняком московских пригородах, что и ты? О чем с ним вообще разговаривать, с таким «приехалом»?
   Однажды на экскурсии в Переславль-Залесский я подружилась с французским аспирантом по имени, кажется, Филипп. Ну конечно, как еще могут звать француза? Если в компании французов вообще нет ни одного Филиппа, то это никакие не французы. На этого Филиппа, похоже, целая охота была, в матримониальном смысле, и подружились мы именно потому, что у меня просто на лице было написано – как жених он меня не интересует категорически. Хороший парень, на гнома похож – маленький и с длинным красным носом. Настоящий завидный жених! Стеснялся все время и нахваливал мое французское произношение.

   Наибольшим расположением моей мамы пользовался некий архитектор из Каира, какой-то там Али Галеб Ахмед… Словом, Ибн-Хаттаб. Единственное, что в нем было, по моему мнению, интересного, так это ученое звание – «доктор философии в архитектуре». Маме он очень нравился, потому что из хорошей семьи, архитекторской династии и говорит на пяти языках.
   Меня позвали в гости, друзья собираются, много народа, в чьей-то пустой, без родителей, квартире, будем пить вино и читать стихи. Все кругом пишут стихи, все! Я собираюсь, предвкушаю наши посиделки, и тут выясняется, что сейчас придет этот Ибн-Хаттаб.
   Короткая перепалка с мамой, и вот стол накрыт, звонок в дверь, входит пожилой (лет тридцати пяти, ну а мне-то семнадцать), похожий на верблюда господин, долговязый и занудный.
   Главное, видно, что человек хороший, книжный червь, «ботаник», как сказали бы теперь. «Ботаник» и наверняка маменькин сынок. Такая арабская мама в белом платке. Как раз то, что мне надо. Скучаю я без нее очень.
   Мне и своей мамы хватает – выше крыши.
   Хороший человек этот Ибн-Хаттаб, но шансов не имеет никаких. Не проходит он у меня. Замуж за него не пойду даже чтобы маму порадовать. Пьем чай, я сижу как на иголках, но стараюсь вести светскую беседу.
   То и дело ловлю на себе его подозрительные взгляды.
   – Она похожа на еврейку, – вдруг недовольно говорит арабский архитектор.
   – Еще бы, – невоспитанно говорю я. И собираюсь продолжить: «Мой папа – еврей из Гомеля».
   Но мама, светски улыбаясь, показывает мне кулак из-под стола.
   И все в таком духе. Маме все хотелось куда-то меня подевать, сбагрить, даже когда я выросла. Я поняла это потом, позже, когда, обсуждая свою приятельницу с неженатым сыном, она сказала:
   – Конечно, если бы Сашенька женился, Ниночке стало бы легче. Она бы смогла завести роман…
   Если бы Сашенька женился, то Ниночка день-деньской таскала бы им продукты и готовила бы обеды из пяти блюд.
   Разные бывают у мам представления о счастье.
   «Мамы разные нужны, мамы разные важны», – как сказал поэт.
   И вот мы сидим, обедаем, мама то и дело украдкой шипит на меня, чтобы я была полюбезнее с Ибн-Хаттабом, он расписывает, что в прошлом году работал во Франции, теперь вот на год едет в Италию, и вообще, будет жить в той стране, которую выберет его супруга.
   Мама смотрит на меня со значением…
   Вот эта тягомотина заканчивается, «ах, как было приятно, приходите еще, мы так рады, Ксюша с удовольствием сходит с вами на симфонический концерт», и я несусь со всех ног на Арбат, где все уже собрались в квартире в переулочке. Дом стоит торцом, ориентир – огромный линялый плакат про три дружных советских сословия – дядька в кепке с кувалдой, тетя в косынке с пучком колосьев и очкастый чудик с тубусом.
   Это был еще старый Арбат, до реконструкции…
   Когда же, наконец, мне перестанут тыкать моей какой-то якобы молодостью?!
   Ну, молодым автором меня может назвать только критик из городских сумасшедших – тридцать пьес поставлено, опубликовано, переведено и тыры-пыры… Но и вообще, «по жизни», я давно уже не считаю себя молодой, потому что помню деревянные особнячки с палисадниками на месте нынешнего Олимпийского проспекта и старый, с трамвайными рельсами, «доперестроечный» Арбат.
   Да что Арбат!
   Два раза, всего только два, но все же, я видела на улице Краснопролетарская живую лошадь с телегой, груженной бутылками с кефиром в железных секциях.
   Я помню, как каждую осень, в конце октября танки шли на репетицию парада, сворачивали на Каретный ряд, царапая добела асфальт гусеницами.
   А район Солянки и Хитровки я помню еще обитаемым, населенным людьми, а не офисами. И в этих переулках по вечерам было так тихо, что, шагая в гости по Подколокольному или Мало-Ивановскому, можно было крикнуть в раскрытое окошко второго этажа: «Колька, ставь чайник!»
   А все детство и юность в Москве ломали старые дома, бульдозерами с чугунным шаром на тросе. Шар назывался бабкой. Она так раскачивалась, раскачивалась, как-то неуклюже, даже нерешительно, и била в стену, выбивая из старенького домика пыль, словно из какой-то гардины… Пыль от штукатурки, как туман, и из этого тумана – искалеченный домик, раскуроченной комнатой наружу, выгоревшие обои, след умывальника…
   Помню, помню…
   Нет, я «давняя»…

   На Арбате был кинотеатр «Наука и знание». Каждый день в пятнадцать сорок давали сеанс документального фильма Михаила Ромма «И все-таки я верю…». Эта замечательная картина о двадцатом веке, целиком сделанная из хроники. В частности, там очень живописно выглядят настоящие европейские хиппи, поющие «Харе Кришну». И вот наши московские хиппи ходили на этот сеанс, любоваться на своих «забугорных» собратьев.
   Потом этот фильм перестали показывать.
   «Пленка стерлась», – объяснила Катя Светлова.
   Кинотеатр «Наука и знание» закрыли. Арбат реконструировали. Грянула перестройка, началась новая эпоха. Именно потому, что стерлась пленка с фильмом «И все-таки я верю…».

   Коммуналка на доперестроечном Арбате.
   На кухне звонко капает вода из крана, но воды нет, отключили без предупреждения. Чайник наполнить может только человек монументальной терпеливости – поставить в раковину и ждать, пока накапает.
   Большая темная комната с огромным, во всю стену, окном. Окно чем-то намертво заслонено снаружи. Ну да, плакат! На подоконнике всякий хлам и много-много бумажных самолетиков.
   По стенам – старые черные чугунные сковородки с наклеенными на дно аккуратно вырезанными репродукциями шедевров мировой живописи.
   Голая лампочка под потолком, она то и дело мигает, и тогда мой знакомый Саня, студент, он-то и пригласил меня на вечеринку, говорит:
   – Наши взяли электростанцию.
   Работает катушечный магнитофон, без крышки корпуса, и видны его хлипкие железные внутренности. Уникальный магнитофон, не способный работать без кусочка простого ластика, который надо куда-то воткнуть, чтобы что-то к чему-то прижалось и все звучало.
   Саня в этой коммуналке снимает комнату, в складчину со своим однокурсником, тоже Саней (хроническое имя), по прозвищу Гном, но не эту комнату, а другую, а здесь живет абориген Миша, лет двадцати, он сидит в кресле у рояля с захламленной всяким старьем крышкой, но не перед клавиатурой, а с другой стороны.
   Эта комната с окном, но без света – приют, кров, «флэт», пристанище, здесь все живут, едят, пьют, ночуют, целуются, музицируют, готовятся к экзаменам.
   Является второй Саня и говорит своему другу виновато:
   – Сань, у меня тройбан по французскому…
   – А в лобешник? – прищуривается первый Саня. Он уже порядком назюзюкался сухого. – Без стипендии нас оставил, упырь!
   Читаем стихи, пьем кислое вино и говорим о том, что будет дальше. Начало весны восемьдесят третьего, Андропов у руля!
   Сане приходит светлая идея пойти к американскому послу, водички для чая попросить.
   – Я из кухни в окно видел, у посла камин топят… Пойду вот и попрошу воды, что, не даст? Он же должен дипломатические отношения с нашим народом поддерживать, ему за это деньги платят…
   Трепетно прощаемся с Саней, некоторые планируют встретиться с ним через несколько лет после похода к американскому послу за водичкой. Кто-то советует уже сегодня же слушать новости по «голосам».
   А этот псих берет чайник и преспокойно валит!
   Приходит Костик Чеславин. Вот так встреча! Друг и дразнитель моего детства. У него длинные волосы, подобие бороды и разрисованные драные джинсы. Не диво, что недавно забрали в милицию и сильно избили.
   – И правильно! Нечего ходить как чучело, – оценила любящая мама, навещая его в больнице.
   – Работаю тестером ксенофобии, – улыбается он. Сбоку зуба не хватает, вот ужас…
   Курит одну за одной, беломорины. Из универа ушел в академку. Работает дворником. Жена Аня учится в институте. Живут рядом, через переулок.
   Дальше читаем стихи.
   Число и другой парень, полный и бледный Сева, все время спорят, даже ругаются, из-за стихов.
   – Такие, как вы, примазываются к любому движению, чтобы немедленно опошлить его одним своим видом! И исправить вас, перевоспитать невозможно. Поэтому вас надо только уничтожать!
   – А такие, как вы, выдумывают свои идеи только затем, чтобы тут же их продать, предать, просочиться в официальную культуру хотя бы на правах альтернативы… Вот и Иван Жданов, на радость мракобесам, начал писать гладкие стишки…
   – Да? А Заболоцкий? Он тоже писал силлаботонические стихи, просто для того, чтобы его снова не отправили в тюрьму и не били сапогами по почкам… Что ж, обвинять его теперь за это?
   – Ты хочешь сказать, что всем надо готовиться к очередной порции репрессий?
   – А ты что, не хочешь этого сказать? Ты видишь, кто руководит страной? «Превратим восемьдесят третий год в тридцать восьмой…»
   И дальше все в таком же духе, со словами «парадигма» и «дендрологический код».
   – Надо, чтобы стихи печатали, – говорит прилежная девушка с косой, провинциального вида. – Чтобы все стихи можно было напечатать. Прочитать. Чтобы обсуждать можно было не по квартирам. И не друг другу читать, а ценителям поэзии, вот…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация