А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Заблуждение велосипеда" (страница 13)

   Главное, чтобы Штейны обалдели.
   Мой бедный муж, прилетевший со съемок из Средней Азии, только чтобы встретить нас из роддома, засыпает.
   А я остаюсь разглядывать сына. У него большие щеки и длинные, длинные ресницы. Спит с важным видом. Отличный!
   Как раз такого-то я и хотела.
   Главное, обеспечить его тремя необходимыми составляющими счастливого детства:
   ВЕЛОСИПЕДОМ
   СОБАКОЙ
   ПАПОЙ

   Бедная, бедная мама, делавшая какие-то немыслимые операции по подтягиванию кожи лица и зашиванию оной в районе затылка, подрезавшая веки, чтобы молодо выглядеть, бедная мама, давно превратившаяся из полной накрашенной красавицы-блондинки в серенькую, похожую на мышку, постоянно зябнущую старушку, а потом в ангела, в крестик на Ваганьково.
   Бедные, бедные красавицы…

   Тетя Аня Масс в платьице с рюшечками на нашем крыльце – персонаж замечательный!
   Папа ее, Владимир Захарович, автор сценария комедии «Веселые ребята», дружил с моим папой. Мой папа вроде бы поддерживал первые шаги тети Ани в детской литературе, давал ей рекомендацию в Союз писателей. Она любила повторять, что обожает его, что он для нее едва ли не учитель, и т. д. Ко мне тетя Аня всегда испытывала недоверчивую неприязнь. Я с детства это чувствовала. Может, потому что она считала себя большим специалистом по детям, а я в ее представления о том, что детям нужно, как-то не укладывалась. Не любила мороженое, например. Она мне не верила, думала, я выпендриваюсь. Ну не могут дети не любить мороженое!
   Уже теперь, когда я давно выросла и стала матерью семейства, эта чудеснейшая гуманистка, обожательница моего отца, поспособствовала изведению моей собаки.
   Бородатый Боцман убегал с нашего участка и бегал по поселку самостоятельно. Все его знали и любили.
   Попался навстречу прославленный комедиограф Рязанов, создатель добрых комедий. Чисто профилактически, чтобы Боцман не подрался с его собакой, стал отмахиваться палкой.
   Боцман тяпнул его.
   Поскольку создатель добрых комедий являлся тогда председателем правления нашего дачного кооператива, местным «швондером», он распорядился Боцмана из поселка убрать.
   (Вообще, народные любимцы, общепризнанные творцы светлого и доброго, вот как раз те самые, которые «любят людей», часто на деле оказываются крайне эгоистичны и жестоки к окружающим.)
   Нас на даче не было. Боцмана и убрали. Тетя Аня знала, как и куда, но мне не сказала.
   Неужели солидаризироваться со мной? Я-то кто такая? Смешно… Конечно же, с тем, кто главный, у кого и мошна потолще.
   Обожательница моего папы. Шавка лакейская.
   И мама моя тоже была на стороне изводителей Боцмана. Подумаешь, маленький внук рыдает, где его любимая собака… Такого человека тяпнули!

   Ну, сейчас всякие там тети-моти начнут гнусавить, мол, как же так, да что она себе позволяет, как можно про уважаемых людей, про родную маму в таких выражениях…
   Но это честная книжка, ясно?
   Чест-на-я.
   Не хотите – читайте другую.
   Хотя теперь почему-то всех жалко. Даже тетю Аню. Тинэйджер лет семидесяти с ярким рюкзачком на спине.

   А «радионяня» Ирина Ивановна скоро получила отставку. Через каких-то общих знакомых выяснилось, просочилось, что перед войной она жила в Ленинграде и у нее был покровитель из партийного начальства. И когда началась блокада, он предоставил ей целый грузовик для вывезения антиквариата, коего у нее было навалом – она все делала какие-то туманные намеки про свое чрезвычайно знатное дворянское происхождение.
   И эта дама преспокойно вывезла свое барахло на Большую землю.
   А ведь могла бы набить грузовик детьми, обреченными на блокадную смерть.
   Моя мама, пережившая военный голод в Москве, просто позеленела от бешенства.
   – Вот сучка, эгоистка, вот дрянь! Ноги ее в нашем доме больше не будет!
   Отчасти справедливость восторжествовала. Но поздно. Вот если бы тогда, когда я пыталась помириться с мамой на крылечке…

   Наутро снова явился дядька с желто-седыми волосами.
   – Косить умеешь? – спросила мама. – Бери косу в беседке, коси.
   Косить дядька не умел катастрофически. Стер ладони до крови, как-то неровно подстриг косой небольшую часть наших сорняков и ушел. Вместе с косой.
   Через несколько дней мама встретила гурьбу разнорабочих на аллее.
   – У вас такой есть, с вами ходит, седой, высокий, Володей зовут, скажите ему, чтобы косу вернул, а то в милицию заявлю, – «напугала» мама.
   – Седой? – переспросили работяги. – А, так это Володька Набоков, в Фоминском живет, у сестры.
   Еще через некоторое время Владимир Набоков вернул сломанную косу да вдобавок принес лукошко отменной малины, в качестве извинений. Но работу ему больше не давали, уж больно безрукий мужчина.
   Утром смотрю с балкона – из нашего чайного домика выходит Владимир Набоков.
   – Вы что там делали?
   Смущенно улыбается, разводит руками, ничего толком не может сказать.
   Ушел.
   Вхожу в чайный домик. На старом продавленном топчане, который все никак не соберемся вывезти на помойку, лежат стопкой какие-то штаны, пиджаки, рубашки. Кипятильник. Кусок зеркала. Допотопный бритвенный станок.
   Он здесь живет!
   Стали разбираться.
   Владимир Набоков служил ответственным сотрудником Внешторга, живал в Париже, но спился с кругу и был уволен. Семья тоже от него отказалась. Остался без жилья.
   Приехал к родственнице в деревню Фоминское (это там, если выйти из нашего леса и взять правей, через поле) погостить, помочь по хозяйству, прижиться и остаться.
   По пьянке спалил у нее сеновал, от папиросы.
   Пригрозила выгнать.
   Украл из ее сада лукошко малины.
   Выгнала.
   Стал ночевать у нас в чайном домике. Мы спугнули.
   Некоторое время бомж Владимир Набоков околачивался по окрестностям, пытаясь делать какую-либо работу. То там, то сям. Потом на лице у него вскочила какая-то болячка, бородавка, родинка, и от нее он быстро умер.
   Последним пристанищем бомжа Владимира Набокова был шалаш в ближнем лесу.

   – Мама, мне надо после девятого класса перейти в сто двадцать седьмую школу. Потому что там легче учиться. Там отметки хорошие ставят вообще только за то, что ты пришел. Там три раза в неделю учатся. А мне надо готовиться, я хочу поступать во ВГИК, на сценарный, а там знаешь сколько вступительных экзаменов? Семь! В простых институтах – три или четыре, а во ВГИКе семь. Этюд, рецензия, собеседование, литература письменная, русский-литература устная, история и инглиш. Да я просто рехнусь, если я останусь в тридцатой школе, с этой алгеброй, физикой…
   На самом деле я хотела бы поступить в Литинститут, на прозу или на перевод. Но кто-то мне объяснил, какие-то добрые люди дали понять, что это – «фи». Если человек из писательской семьи поступает в Литинститут, значит, это уж полный тупица, просто слабоумный, позор для семьи.
   И вот во ВГИК.
   – К тому же сначала, чтобы вообще допустили к семи экзаменам, надо пройти творческий конкурс, прислать работы – рассказы или что там у кого…
   – Ну, рассказов-то у тебя полно, творческий конкурс ты пройдешь, я не сомневаюсь, ты же все время пишешь, пишешь… Да, я понимаю, что тебе трудно. Но в сто двадцать седьмую школу я тебя не отдам. Знаю я прекрасно, что там творится. Там одни фарцовщики, наркоманы и пьяницы. Хиппи всякие.
   Легендарная сто двадцать седьмая! С улицы Горького сворачиваешь в арочку под гостиницей «Минск», и с левой стороны – вот она, заветная, «остров свободы»!..
   Изначально это была школа для детей, танцующих в ансамбле Моисеева, но постепенно туда стали просачиваться дети из «приличных» семей, желающие на «халявку» получить хороший аттестат и иметь побольше свободного времени для подготовки в институты. В эту школу все ходят без формы, налегке, на переменах бегают в кулинарию возле ТЮЗа пить кофе, а по вечерам болтаются по центру, сидят на лавочках на Тверском бульваре или у памятника Пушкину.
   Поэтому остроумцы называют сто двадцать седьмую «школа вечерней молодежи».
   – Никакие там не одни наркоманы! Там полно нормальных людей! Там Маша Залыгина училась. Леша Вронский, Женя Чижик… Андрей Амлинский, в конце концов!
   – А этот твой Костик с дачи? Да Зоя эта безумная все глаза выплакала, пока он учился. Его же там со шприцем застукали! Там же в туалетах черт-те что творится…
   Да, Число отрастил длинные волосы, носит серьгу и дырявые джинсы. Если в метро он выходит из вагона, перед которым столпились люди, он кричит им: «Здорово, орлы! Заждались?» Такая шутка. Говорит, что если есть газета «Правда», то должны быть газеты «Ну правда» и «Нет, ну правда же». И что он скоро начнет такие газеты издавать.
   Того и гляди из университета выпрут со второго курса.
   – Но он же закончил эту школу! И на журфак поступил.
   – Делай со мной что хочешь, но в эту ужасную клоаку я тебя не отдам. Давай лучше постараемся освободить тебя от выпускных экзаменов? Иди к Зельдовичу, жалуйся, и он пошлет тебя ко всем врачам.
   Звучит, как «ко всем чертям».
   Но участковый терапевт Борис Михайлович Зельдович отнесся к вопросу с большим пониманием, и выпускные экзамены я не сдавала. Нас человек семь таких «калек» в классе набралось.
   А в сто двадцать седьмую школу я все-таки попала. На факультатив по литературе.
   Приходит к нам в тридцатую школу Алик Лебедев. Он закончил эту школу несколько лет назад, был всеобщим любимцем, и когда он заглядывает в класс, урок прекращается. Хорошо, что он со мной с детства дружит.
   – Тут вот какое дело, ребята, – говорит он нам с Лешей Ясуловичем в школьном буфете. – Мой друг, выпускник филфака, будет вести в сто двадцать седьмой школе факультатив по литературе. Первое занятие в четверг, в четыре. Приходите.
   Приходим. За учительским столом сидит совсем молодой человек, курносый и бородатый. Олег Эдвардович.
   Учеников – человек десять. Говорим про книжки, кто что любит читать. Олег Эдвардович просит принести свои стихи и рассказы и, если кто не боится и не стесняется, может почитать вслух. Умный, доброжелательный, вежливый.
   Так мы и делали несколько четвергов подряд. А когда вместе спускались по лестнице к выходу, он всегда говорил:
   – Давайте выйдем отсюда скорей, чтобы можно было уже называть друг друга Олежка, Ксюшка, Женька, Лешка.
   Через некоторое время звонит Алик Лебедев, вызывает меня в «Эрмитаж» для важного разговора.
   – Олежка в Лефортово.
   На дворе восемьдесят второй год, весна.
   – Писал роман, абсолютно невинный, но сатирический, ядовитый. Никому не показывал, но вот каким-то образом этот роман «засветили», сочли антисоветской агитацией.
   Лешу Ясуловича вызвали в Лефортово давать показания.
   – Надень комсомольский значок, – посоветовала ему мама.
   Спрашивали, как проходили занятия. Читали свои рассказы, Олег Эдвардыч нам про соотношение сюжета и фабулы в малом прозаическом произведении объяснял. На примере Чехова и Хемингуэя. Говорили о литературе только.
   За Лешей, по его словам, даже не записывали. Так, поговорили и отпустили.
   А вот Олега не отпустили.

   Запихиваюсь в оранжевый и скрипучий, набитый битком пятьсот тридцать первый автобус. Рядом со мной усаживается навьюченная авоськами женщина в косынке. Один пакет у нее белый, сквозь него просвечивают красные тугие помидоры. Пакет морщит, она все устраивает его на коленях, и вдруг внизу пакета, сбоку, вижу криво наклеенную фотографию – обросший бородой Олег, и надпись по-английски: “Oleg Radzinsky. Who next?”
   Автобус трогается. Я некоторое время колеблюсь, а потом говорю негромко, максимально дебильным голосом:
   – Тетенька, у вас на пакете фотография наклеена. Вы мне ее дайте, пожалуйста. Это наш учитель по литературе, его в тюрьму за антисоветскую агитацию посадили…
   И бедняга в панике – шепотом ужасаясь, что же это за пакет такой ей на базаре подсунули, кругом враги, уж и на базар теперь пойти опасно, того и гляди подсунут пакость какую, тетка отрывает фото от пакета, появляется дырка, помидоры радостно прут на волю, а она сует мне помятую фотографию, отплевываясь и перепуганно шепча:
   – На, бери скорей, мне такого не надо, забери это от меня, это что ж такое делается…
   Но как-то же оказался у помидорных торговцев именно этот пакет? И именно эта тетка, которой тоже надо было в пятьсот тридцать первый, купила у них помидоры… Странные совпадения бывают на свете. Такой типично мой вариант.
   И не поверит никто!..

   Потом, насколько я знаю, он отбывал ссылку в Томске, а там и вовсе жизнь наладилась.

   Мы были изрядно обескуражены арестом Олега, но надеялись, что его скоро выпустят. Когда? Когда Брежнев умрет – это уж точно. А может, и раньше. Ну, Брежнев никогда не умрет. Он еще сто лет будет жить, едва ворочая языком и отправляя в Афган полные самолеты наших парней.
   Нет, Брежнев умрет. Он же человек все-таки.
   – А вдруг еще хуже будет? – беспокоится кто-то из отличниц в тридцатой школе. – Потому что Брежнев борется за мир, а после него кто будет бороться? Американцы тут же начнут… Так и до атомной войны недалеко…
   – Когда Брежнев умрет, может стать только лучше, – говорит кто-то более продвинутый, Аня Визбор или Вася Арканов.
   Лучше, но как именно? Очереди кончатся? Всего полно? Не будут забирать в милицию за длинные волосы и необычную одежду? Можно будет путешествовать? Покупать и читать любые книжки?
   У моей одноклассницы Тани Сочинской папа «погорел» на запрещенной литературе. Отсидки как-то избежал, к счастью, но запил конкретно, Таня живет у бабушки.
   У Ксюши Кистяковской, мы с ней дружили на почве нашего, в те годы редкого, имени («Ксения? Это как полностью? В смысле Оксана?»), отца дважды сильно избивали какие-то непонятные хулиганы в подъезде. Говорит, кагэбэшники. Ее отец Андрей Кистяковский – диссидент и правозащитник.
   Про Женю Яглома, маленького, очень еврейского «старичкообразного» мальчика из сто двадцать седьмой, и говорить нечего, у него родители такие «активисты», что первое детское воспоминание Жени – обыск в квартире.
   – А вообще, просто интересно посмотреть, что будет, когда Брежнев умрет, – рассуждает Леша Ясулович.

   Осень. Приезжаешь на дачу одна. Дребезжащее и скрипучее путешествие по маршруту «Каретный – троллейбус «Б» или «10» – метро «Колохозная» – метро «Калужская» – оранжевый автобус, серое шоссе и темная вода речки под мостиком.
   В доме пахнет яблоками. Вон их сколько, на веранде весь пол усыпан яблоками, и под старыми черными яблонями лежат. Некоторые, упав, откатываются подальше, под березы. Под березой найдешь яблоко, под яблоней – сыроеги. Тихо и пусто кругом.
   Часы остановились. Так, наберем «сто». Ага, «наберем»!.. Телефон отключен. Выхожу на дорогу – спросить у прохожих, который час.
   Открываю почтовый ящик. Там сухие листья, паутина и счета за телефон.
   Из-за поворота вырывается белая машина. Журавский!
   – Так, немедленно к нам! У нас теперь Данила есть! А еще мы видик купили, поехали, посмотрим.
   В доме раскардаш. Катя, располневшая, с очередным младенцем у груди. Вином от нее пахнет.
   Смотрим какой-то кошмар про маньяка, мажущего лицо кровью сожранных детей. Тут же Ваня и Вася, которые на это совершенно не реагируют – может, уже смотрели?
   Вечером долго кричат птицы, устраиваясь на ночлег в ветках.

   Осень…
   Студенты уезжают собирать картошку, в поля, где ветер поет.

   Девушка прибегает из института:
   – Я теперь комиссар, бабушка!.. Я комиссар!
   – Кто-кто, Анечка? – тревожится старушка, показываясь из-за косяка.
   – Да комиссар же! Представляешь, выбрали! Все, завтра уезжаем!
   – Что такое, Анечка? Куда уезжаешь? Какой комиссар?
   Непонятно, но тревожно.
   – Бабушка, ну ты картошку ешь? – Внучка спешно собирается, вытаскивает из шкафа вещи, свитера и теплые носки. – А откуда она берется, знаешь? Ее собирают студенты, осенью, и у студентов есть командир и комиссар! Комиссар – это я, бабушка!
   Картошка, комиссар… Бабушка озадаченно вдвигается обратно в свою узенькую комнатку, где горит лампадка и иконы вперемешку с фотографиями родни.
   (И я еще не знаю эту девушку, и Костик с ней пока что не знаком. Но уже скоро, скоро… Это самое начало истории, которая теперь превратилась в «Мероприятия для очистки совести». Давно дело было…)
   Осень…

   В начале ноября позвонил все тот же Алик Лебедев:
   – Концерт ко Дню милиции отменили. Это может означать только одно…
   Да, так оно и вышло. Все-таки умер.
   Но ничего интересного. Траур. Заклеены белыми листами афиши. Флаги с черными ленточками.
   Митинг в школе. Некоторые учительницы рыдают навзрыд.
   На даче тетя Вика Токарева возмущается, сидя у нас на кухне:
   – Звонит этот урод, шведский журналист, мой приятель, и прямо по телефону начинает лезть с вопросами! «Вика, все говорят, что будет Андропов. Ты тоже это слышала?» Я просто не знаю, какое бы междометие мне из себя выдавить, а он дальше: «У нас все говорят, что для вас это очень плохо. Это КГБ. А ты как считаешь?» Я – «бе, ме»… Идиот какой-то!.. По телефону!..
   Тогда считалось, что все телефоны прослушиваются, особенно номера продвинутой либерально-демократической интеллигенции. Во многих домах практиковали шутку – ни с того ни с сего снимали телефонную трубку и кричали туда «Слава КПСС» или «Спасибо партии родной!»
   Кругом только и разговоров, что про смерть Брежнева и про то, что дальше будет. Взрослые компаниями ходят по аллеям поселка, разговаривают.
   Выхожу погулять. Чашка быстро стынущего чая с крошеной антоновкой в руках. В академическом поселке почти все дачи – летние, с печками, и сейчас, в ноябре, поселок пуст. Как красивы черные ветки яблонь с одинокими красно-желтыми листьями! И неубранные яблоки лежат на притихшей перед снегом, грустной Земле Октября.
   Страну так называют в газетах. Потому что праздник в ноябре. Чего непонятного-то?
   Да, это правда она, она такая – Земля Октября, земля облетевших озябших садов, черных яблонь, темных осенних речек, ягод рябины, тумана и тишины.
   Есть ли что-нибудь прекраснее нашего клочка Земли Октября, этой окрестности, околотка, Округи, пролетая над которой, даже самолеты поют задумчиво и протяжно, от любви к ненаглядной земле?..
   Можно нажать на рычаг колонки, и с шумом ливанет ледяная, пахнущая, как в раннем детстве во «времянке», вода.
   На перекрестке показывается Число, машет рукой. С ним еще двое каких-то – парень и девушка, и Число трогательно держит девушку за ручку.
...
МЕРОПРИЯТИЯ ПО ОЧИСТКЕ СОВЕСТИВСПОМНИЛОСЬ БАТЮШКЕ ЧЕТВЕРТОЕ
   «Мы с Аней приехали к Костику. Потому что у него дедушка умер и на даче теперь вообще никого. Он вышел нас встретить, на повороте с шоссе в его поселок. Мы решили печь картошку на костре, но на улице было холодно, пошли в дом и стали печь в камине.
   И вот как-то само собой, вдруг, незаметно, оказалось, случилось, получилось, стало… Стало так, что Аня и Костик разговаривают вдвоем, между собой, а меня рядом как будто и нет вовсе.
   Разговаривают и мелят какую-то чушь:
   – А ты знаешь, что здесь в лесу течет речка Незабыть?
   – Незабыть или Непотерять?
   – Может, и Непотерять. А по берегам ее растет ягода обманика…
   – А я однажды хотела написать цифрами без десяти восемь, а получилось без ста восьми…
   – А ты знаешь, что половина второго похожа на десять минут седьмого?
   – Это только если часы со стрелками…
   – А я в детстве думал, что облака – вкусные…
   Как дети, вообще…
   «Тю! – подумал я. – Называется, привез любимую девушку познакомить с другом. Мы с Аней приехали к Костику, чтобы спать вдвоем, потому что больше негде. А тут вот что – ягода Обманика и речка Непотерять».
   Я сразу понял, что мне лучше уехать, надо встать и уехать восвояси. Но сидел как дурак на кожаном диване времен культа личности, пялился в огонь и ждал, что Аня захочет лечь спать.
   И в конце концов, все легли спать в разных комнатах, а утром надо было уезжать, и мы втроем пошли на автобус. Костик надел кожаное, «комиссарское» пальто своего дедушки. Взял фотоаппарат и то и дело мимоходом фотографировал то кисть рябины, то поворот шоссе за мостом, то речку.
   Когда подошел автобус, я пропустил Аню вперед и сказал, что позвоню ей, она уехала, и мы с Костиком остались на остановке и молча перешли шоссе и пошли обратно по пустой дороге. Я хотел сказать ему… Поговорить с ним… Что сказать? «Так нечестно»? Или: «А как же я?» Мы шли и молчали, а приближаясь к мосту, Костик сказал:
   – Ну что, Командир? Давай, что ли, стреляться?
   И свернул в лес, поминутно щелкая фотоаппаратом.
   – Становись, Командир, под дерево. Вот.
   И он стал «прицеливаться» своим «Ломо».
   – Ты на ней женишься? – спросил я.
   Потому что на ней надо жениться, она хорошая и серьезная, она всю картошку ухаживала за мной, потому что я, пень, все время болел то животом, то простудой, а еще Командир называется, позор вообще, и она меня лечила и выручала, прикрывала, как могла, я бы совсем без нее пропал, без своего Комиссара, она хорошая, и у нее смешной нос валенком, и светлые волосы пахнут какими-то маленькими птичками, правда, я понятия не имею, как пахнут птички, но точно знаю, что как светлые волосы Комиссара.
   – Женишься ты на ней или нет?!
   Костик щелкал фотоаппаратом, пятясь от меня все дальше, в глубь леса.
   Тогда я крикнул:
   – Ты как вообще жить дальше собираешься?
   Потому что я уже знал про его похождения. И Зоя Константиновна просила меня с ним поговорить.
   Он отошел еще подальше, повернулся и пошел прочь.
   А я домой уехал…
   Давно так все это…»
   – Батюшка, а батюшка… А ничего, если я святой воды в банку из-под компота налью?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация